ЕЛЕНА ГРАНЕВА (ОУЭНС) – Горький вкус соли. Дилогия (страница 7)

Только вот его размышления о малине не вязались с тем, что в бараке жило ещё семь таких же семей, как они. И в каждой семье и муж с женой, и детей куча. А у кого ещё и дед или бабка в придачу. Но ему неинтересно было думать о них. Отец ничего не объяснял по этому поводу, не учил его, как жить, если жилище придётся делить с чужими людьми. Значит, всё оставалось по-прежнему: у земли должен быть хозяин, и если отец теперь не с ними, значит, хозяином будет он, Сашка. А коли так, всё было просто: «Если земля наша, значит, и малина наша».

– А ну! – Сашка рывком сделал шаг по направлению к Ваське, вскинул кулак и погрозил им. Мальчишка развернулся и бросился наутёк.

– Завтра разберёмся с ним, – сказал Сашка Нине. – Давай-ка домой.

Нина, опять молча, пошла за братом. Она повторяла за ним всё, малейшее движение. Так же внимательно, по-хозяйски, оглядывалась по сторонам, осматривала заборы, покосившиеся или крепкие, облезлые или недавно покрашенные. Она уже знала, что за заборами могут прятаться мальчишки с соседней улицы, и тогда в любую минуту может завязаться драка. Ей хотелось быть такой же, как брат: сильной и храброй. И ей даже нравилось, что Сашка никогда ничего ей не объяснял, не проверял, бежит ли она за ним или отстала.

«Я ему как друг. Настоящий. Как мальчишка. Мальчишки друг друга не проверяют», – подумала Нина и следом за братом пнула валявшуюся на дороге палку в канаву.

Ребята подошли к маме. Нина посмотрела на её платье, торчавшее из-под телогрейки. Из такого же ситца, как и её – в мелкий цветочек, только у мамы цветочки были голубыми, а у Нины блёклыми, потерявшими краску под солнцем, ветром и дождём, пока она целыми днями носилась с братом по улице.

– Уж коров скоро по дворам загонять будут, а вы всё носитесь, – проворчала мама. Голос её был какой-то незнакомый, глухой, будто из-под земли. – Мойте руки и за стол.

Саша, засунув руки в карманы, резко сказал:

– Ну, пока! Завтра приду! – и развернулся по направлению к их бывшему дому. Сестра и брат встретились взглядами. Нине показалось, что у Сашки в глазах стоят слёзы, но он тут же отвернулся от неё, переведя взгляд куда-то вдаль, на дорогу.

– Саша, погоди, а ужин? – спросила мама. – Поужинай с нами, потом пойдёшь.

– Отец сказал: у тебя нет денег прокормить нас всех, так что я лучше с ним поужинаю, – пробормотал Сашка, но сам остановился.

– О господи, при чём здесь деньги? – устало ответила мама. – Что, у нас не найдётся одной тарелки кипятушки?[12] Не упрямься, оставайся.

Сашка нерешительно повернулся к маме:

– А можно?

– Вот дурачок! – сказала мама и, улыбнувшись, потрепала его непослушные белокурые вихры на макушке. – Ну, пойдём же, а то и правда всё остынет. – Она мягко подтолкнула его в спину.

Они подошли к бараку – некрашеные сараи со скарбом, хозяйственной утварью и гогочущими гусями выстроились покосившимся рядком. Чья-то коза запрыгнула на самый низкий из них и щипала проросшую на крыше траву. Маленькие, сплошь засаженные огородики, нарезанные ровными квадратами, примыкали прямо к окнам барака – по одному участку на каждое окно. На скамейке около крыльца сидел дед Иван и крутил из газеты цигарку. Перед ним, рядом с большом чурбаком, высилась горка свежеструганной лучины.

– Дедко! – Саша с Ниной подскочили и обняли его.

– Ох, налетели, окаянные, – прокряхтел дед, хлопая их по спинам. – Сейчас мне всю махорку рассыплете. Опять по лесосеке шлындали? – Он вынул из Сашкиного чуба сосновую щепку.

– Здравствуйте, Иван Афанасьевич, – холодно произнесла мама.

– Здравствуй, Варя, здравствуй.

– Ну, пойдём. Наобнимались – и будет. – Мама потянула Нину за руку.

Ребята нехотя отлепились. Дед подмигнул им, морщинки вокруг глаз залучились, выдавая улыбку, спрятанную в густой седой бороде с прилипшими к ней крупинками махорки.

– А у мало́й, гли-ко, обувка-то совсем расползлась. – Он ткнул пальцем в сандалию Нины.

Все остановились и посмотрели на Нинины ноги. Ремешок висел на последней ниточке.

– И правда… – произнесла Варя растерянно. – Что же делать… новые-то сто́ят…

– Что делать, что делать… пусть сымает, к утру починю, – перебил её дед.

Нина посмотрела на маму. Та кивнула дочке.

– Спасибо вам, Иван Афанасьевич. Я отблагодарю, вот только получка придёт…

– Брось ты, Варя. Свои, чай, не чужие. Ты с получки лучше им сахару купи. – И он взял сандалету у Нины.

Она осталась стоять на одной ноге и оперлась рукой на плечо деда.

– Дак ты это… – продолжал он. – Варь, на меня-то не серчай, что вы со Стёпкой разошлись. Я его пытался урезонить, дак не слушается, ужо не мальчонка. Ты внуков-то приводи, приводи, али сами пусть забегают. Тожна скучаю, поди.

Варя ничего не ответила, только вздохнула, взяла дочку за руку, и Нина на одной ноге запрыгала по ступеням крыльца, а потом уже и по длинному коридору.

В бараке стоял въевшийся запах кислых щей и варёной картошки, из дверей валило жаром печей.

Они сняли обувку у порога и вошли в крошечную комнатёнку.

Мягкий, розоватый вечерний свет рассеивался в воздухе, озаряя сестрёнку Галю и сидевшего на полу Тишку так, что они будто сами сияли изнутри. Окно было открыто настежь, и слабый ветерок, едва колыхая бедненький хлопковый тюль, изредка разгонял духоту от печи. Галя играла с братиком в ладушки и что-то ему щебетала, Тишка в ответ довольно улыбался. Она обернулась на вошедших, улыбнулась, на мгновение показав свои зубки-бусинки, и тут же вернулась к малышу. То ли от её открытой детской улыбки и милых ямочек на щёчках, то ли от её нежной любви к братику, а может, от розовых лучей солнца Сашке показалось, словно и не случилось ничего этого – ни переезда в барак, ни этой тесной каморки, ни оборванных по углам обоев, кое-как прикрытых иконами и захудалыми, посеревшими короткими шторками. Было лишь простое детское счастье: мама, братья и сёстры – все вместе, все вчетвером, запах варёной молодой картошки и только что нарезанного укропа.

Сашка, стоя в проёме кухоньки, которую и кухней-то назвать было сложно: жалкий закуток, отделённый от комнаты тщедушной, чадившей печуркой и ситцевой занавеской, бросил с порога:

– Эй, малышня! Чешите сюда, что покажу!

Брат и сестра тут же подскочили. Сашка достал из-за пазухи четыре ровных кусочка сосновой коры, каждый размером с ладошку.

– Что это? – спросила Галя, крутя щепочку.

Саша невольно обратил внимание на руки сестрёнок. У Гали пухленькие, беленькие, а у Нины худые, загорелые, все в царапинах и ссадинах, такие же, как у Сашки, только поменьше.

– Кораблики.

– Как кораблики? – не поверила младшая сестрёнка.

– Ну, мы приделаем к ним паруса – и станут корабликами.

Мама поставила на стол чугунок, из которого густо валил пар. Саша и Нина оторвались от ребятни и пошли к столу помогать. Наконец все расселись, мама разлила по тарелкам кипяток, подлила по ложке подсолнечного масла, тщательно отмеряя, чтобы всем досталось поровну, а затем уже села сама.

– С Богом. – Она перекрестилась сама и перекрестила детей вместе со столом, насыпала в тарелку горстку нарезанного сырого лука, раскрошила в неё же ломоть ржаного хлеба и зачерпнула первую ложку.

Дети тут же захрустели луком, застучали ложками по тарелкам. Только Нина уныло гоняла туда-сюда полупрозрачные редкие круги масла, плававшие в воде.

– Посоли, дочь, посоли. Вкуснее будет, – вздохнула мама.

Когда с кипятушкой было покончено, мама разложила всем по тарелкам картошку, сваренную в мундире, принесла малюсенький кусочек сливочного масла, разделила его на четыре равных части и положила по одной каждому ребёнку. Еле заметный жёлтый кусочек тут же растаял и соскользнул на дно плошки. Саша, проводив его взглядом, спросил:

– А себе?

– Дак что себе, я на работе поела, – ответила мать.

Саша промолчал. Скорёхонько закончив с картошкой, он первым встал из-за стола и сказал:

– Воды принесу.

– Принеси, принеси, – ответила Варя, устало улыбаясь. – Коромысло в углу стоит, за вёдрами.

– Знаю.

Галя залезла на полати под потолком. Нина зачерпнула ковшиком тёплой воды из ведра, гревшегося на печке, налила в таз и погрузила в него тарелки. Она уже заканчивала их мыть, когда вернулся брат с вёдрами воды на коромысле. Пот тёк ручьём по его раскрасневшемуся лицу.

– Ты пошто полные вёдра-то набрал? – спросила мама. – Сколько тебе говорено, по половинам носи. Ишь, взял моду! Надорвёшься же.

Саша, не обращая внимания на ворчание матери, пронёс вёдра к печке, стараясь не расплескать воду.

– Дров тебе там на два дня хватит, я наколол, – сказал он, вытирая пот со лба. – Сама не коли́. И молока завтра из дома принесу.

Мама молчала.

– Дак я пошёл, – сказал он, немного замявшись. – А то отец… сама знаешь…

– Иди, иди, – ответила мама и отвернулась, чтобы не показать наворачивающиеся слёзы.

Нина вытирала тарелки ветошью.

«Дурацкие тарелки. Ненавижу. Воноко Галька уже большая, пусть она и моет тарелки. Надо было с Сашкой дрова идти колоть», – злилась она. Больше всего ей не хотелось, чтобы брат уходил. Она разжала пальцы, и мокрая тарелка выскользнула и упала на пол. Все обернулись.

– Разбила? – испуганно спросила мама.

Сашка посмотрел на Нину. Та стояла, глядя на него, и даже не смотрела на пол.