Елена Гольцова – Забытое княжество: сага о Клинском Круге (страница 2)

Почему Яромир стал Чернятой? Одни говорили, что это имя дано ему за черноту волос, другие шептались, что он взял его, чтобы отсечь прошлое, как отрубают больную ветвь, чтобы спасти дерево. Только он сам знал, что старое имя умерло вместе с человеком, которым он был раньше, в другом городе, под другим небом.

Чернята остановился, вскинув руку. Отряд замер мгновенно, словно единый организм. Только тяжелое дыхание людей да треск сучьев под ногами нарушали тишину. Он медленно повернул голову, его ноздри дрогнули, улавливая запах, недоступный другим. Пахло не только смолой. Пахло холодом, идущим из глубины чащи, и чем-то металлическим, похожим на запах грозы или старой крови.

- Привал, - тихо сказал он, и голос его прозвучал негромко, но четко, перекрывая шелест листвы. - До ночи далеко, но лес не хочет нас пускать дальше. Сегодня стоим здесь.

Никто не спросил почему. В Оковском бору вопросы были лишними. Здесь законы города не имели силы, здесь правил тот, кто умеет слышать дыхание леса за своей спиной. И пока люди начинали разгружать мешки и разводить осторожный костер, Чернята стоял неподвижно, вглядываясь в стену деревьев. Ему казалось, что там, в глубине сумрака, кто-то смотрит на них в ответ. Лес не просто окружал их. Он ждал.

Рассвет. Третий день пути.

Лес просыпался неохотно, словно огромный, ленивый зверь, которого разбудили раньше времени. Сначала появилась тишина - густая, вязкая, давящая на уши сильнее, чем любой шум. В этой тишине каждый звук становился событием: треск сухой ветки под копытом коня звучал как выстрел из лука, фырканье уставшего мерина разносилось эхом между стволами, а тяжелое дыхание тридцати человек сливалось в единый ритмичный гул, похожий на отдаленный прибой.

Воздух здесь был иным, чем в Новгороде. Там он пах дегтем, рыбой, пряностями из заморских бочек и людской теснотой. Здесь же, в глубине Оковского бора, воздух был холодным, сырым и тяжелым. Он пах прелой листвой, вековой смолой, грибами, расползающимися по гнилым пням, и чем-то неуловимо диким, звериным - запахом медвежьей берлоги или волчьего логова. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу, напоминая каждому: вы здесь чужие. Вы гости, которых терпят лишь до тех пор, пока они не нарушат древний покой.

Чернята ехал в голове колонны. Его вороной конь, мощный и нервный, постоянно прислушивался, навостряя уши и переступая с ноги на ногу. Животное чувствовало напряжение хозяина. Чернята сидел в седле прямо, но взгляд его был устремлен не вдаль, где лес смыкался непроходимой стеной, а под ноги коню, выискивая надежную тропу среди корней и кочек.

Он отличался от своих людей. И дело было не только в богатом, хотя и запыленном уже кафтане, или в хорошем мече у бедра. Дело было в крови. Когда утренние лучи солнца, пробившись сквозь плотный полог крон, падали на лица дружинников, они освещали светлые, обветренные лица новгородцев: русые бороды, голубые или серые глаза, кожа, бледная от северного ветра или красная от мороза. Лицо Черняты оставалось в тени, даже когда солнце било прямо в него. Кожа его была смуглой, темной, будто впитавшей в себя жар несуществующих здесь степей. Волосы, жесткие и черные, как крыло ворона, выбивались из-под меховой шапки и падали на лоб тяжелыми прядями. А глаза Глаза были совсем особыми: темными, почти черными омутами, с чуть заметным, экзотическим разрезом, который встречался разве что у купцов из далекой Болгарии или у наемников, приходивших с южных рубежей.

Говорили разное. Старухи в Новгороде шептали, что мать его была полонянкой, привезенной из ордынского набега лет двадцать назад. Другие утверждали, что в его жилах течет кровь варягов, пришедших еще до крещения Руси и осевших на юге. Но никто не сомневался в одном: отец его был знатным боярином, человеком слова и чести. И это право крови, помноженное на личную силу и ум, давало Черняте право вести эту дружину прочь от родного города, прочь от вечевых криков и боярских интриг, в неизвестность глухих лесов.

- Стойте! - голос Черняты прозвучал тихо, но так четко и властно, что сразу перекрыл скрип телег, фырканье коней и тяжелое дыхание людей.

Отряд остановился мгновенно, словно единый организм, натренированный годами совместных походов. Люди переводили дух, опираясь на длинные копья и тяжелые топоры. Деревья здесь стояли особенно плотно, их стволы, покрытые мхом и лишайником, казались колоннами какого-то древнего, заброшенного храма. Свет едва пробивался сверху, создавая внизу вечные сумерки.

Чернята медленно сошел с коня. Сапоги его, крепкие, подбитые железными подковами для скользких корней, глухо ступили на мягкую, пружинистую траву, смешанную с прошлогодней хвоей. Он прошел вперед, к небольшому возвышению, поросшему папоротником, и долго, не мигая, смотрел вперед.

Здесь лес немного редел. Сквозь стволы вековых елей виднелась широкая, серебристая лента реки. Лама. Она текла медленно, лениво, огибая огромный луговый мыс, который вдавался в воду подобно гигантскому зеленому языку. Река делала здесь крутой, почти идеальный поворот, образуя подкову. С трех сторон этот мыс был защищен водой, глубокой и быстрой на повороте. С четвертой стороны, там, где сейчас стояла дружина, земля поднималась высоким обрывом, а за ним начинались непроходимые топи, скрытые зарослями ольхи и ивы.

- Что скажешь, боярин? - к нему подошел старый дружинник по имени Ратмир. Лицо Ратмира было иссечено глубокими шрамами - следами старых битв с литовцами и чудью. Борода, когда-то рыжая, теперь была полностью седой, спутанной и мокрой от утреннего тумана. Он с трудом перевел дух, опираясь на длинное копье с железным, потемневшим наконечником. Руки его, привыкшие к топору, дрожали от усталости.

- Место хорошее, спору нет, - продолжил Ратмир, вытирая пот со лба грязным рукавом. - Вода есть, рыба в реке клюет знатная, я видел, как щуки плескались. Лес рядом, зверя много. Но далеко мы ушли, слишком далеко. От Новгорода теперь три дня пути, а то и больше. Чужие земли кругом. Тверь рядом, Москва неподалеку. Князья там злые, голодные до земли. Не съедят ли нас волки, пока мы гнездо вьем? Не придут ли рати, не отберут ли всё, что построим? Мы ведь как на ладони тут будем, если выберемся из леса.

Чернята медленно обернулся. Его темные глаза блеснули в полумраке, и в этом блеске Ратмир увидел не страх, а холодную, расчетливую решимость человека, который взвесил все «за» и «против» еще до выхода из дома.

- Волки съедят того, кто стоит в поле один, Ратмир, - произнес Чернята, и голос его звучал низко, вибрируя в груди, успокаивая старого воина. - А тот, кто встанет кругом, того волк не возьмет. Посмотри сюда внимательно. Не глазами смотри, а умом. Представь, что мы уже не идем, а живем здесь.

Он широко взмахнул рукой, очерчивая в воздухе огромный невидимый полукруг, охватывающий всю долину. Движение его руки было плавным, уверенным, словно он уже видел там будущие постройки.

- Видишь эту высоту? - он ткнул древком копья в точку справа, где на пригорке рос вековой, раскидистый дуб. Ствол его был таким широким, что пять человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его. Ветви дуба тянулись к небу, как огромные руки великана. - Там будет первая деревня. Пусть стоит на горе, как глаз наш, стережет подходы с севера. Оттуда видно за версту любого, кто идет лесом или рекой. Там поставим сторожевую вышку, и ни один враг не подойдет незамеченным.

Он повернулся чуть левее, указывая на место у самой воды, где кусты плакучей ивы склонялись до самой поверхности реки, образуя естественную зеленую беседку. Вода там была тихой, глубокой, без быстрого течения.

- Там, у затоки, где вода тихая, встанет вторая деревня. Рыбакам место, лодочникам. Чтобы река их кормила и защищала. Там удобно причал делать, сети сушить, лодки ремонтировать. Вода там глубокая, даже летом не обмелеет.

Далее его рука описала плавную дугу вглубь леса, туда, где земля была ровнее, а деревья стояли реже, пропуская больше света. Там виднелись поляны, покрытые мягкой травой.

- Третья будет здесь, в поле среди леса. Хлеборобам место. Земля тут тучная, чернозем проглядывает, коренья глубокие. Там рожь родится высокая, как стена. Солнце туда попадает с утра до вечера, ветер сушит колосья. Будет у нас свой хлеб, свой каравай на столе.

Он сделал еще несколько шагов, указывая на скрытую в глубокой ложбинке поляну, окруженную со всех сторон густым орешником и высокими елями. Там было тихо, словно в церкви.

- Четвертая пусть стоит в глуши, незаметная для чужих глаз. Там стариков спрячем, скотину держим, запасы хороним в ямы. Если враг придет большой ратью, он её и не заметит, пройдет мимо, думая, что тут пусто. А мы там переждем лихое время.

И пятая... Чернята замолчал, глядя на место ближе к оврагу, где из-под большого серого камня бил ключ кристально чистой, ледяной воды. Вокруг ключа рос мох, мягкий и зеленый, как бархат, а вода сбегала вниз, образуя маленький ручеек, звонко журчащий в тишине.

- Пятая будет там. Главное - чтобы церковь там встала первой. Чтобы Бог нас видел, чтобы души наши были под Его защитой. Там вода святая, место сильное. Там будем крестить детей, венчать молодых, отпевать усопших. Центр духовный нашего Круга.