Елена Фишер – Райский сад (страница 4)

Лак походил на растаявшее ванильное мороженое.

– И когда же ты, наконец, получишь открытку из Голливуда? – спросила моя мать.

Пока Луна ждала настоящего мужа, она параллельно ещё пыталась стать актрисой. Это была её вторая мечта. Она подолгу заучивала тексты: в подвале нашего дома у стиральных машин, в очереди в дискаунтере и когда дезинфицировала лежаки в своей студии загара. Она ждала, что её заметят.

– Скоро, – сказала Луна. – И тогда я куплю большой дом, в котором мы сможем жить все вместе.

У Луны то и дело возникали такие идеи. А я подумала, что мы и так живём в большом доме вместе, даже стеной к стене, но ничего не сказала.

– А ты? О чём мечтаешь ты? – спросила Луна мою мать.

Та помолчала. Потом сказала:

– О кондиционере.

Луна засмеялась:

– Окей. А теперь серьёзно.

– О Франции. С сегодняшнего дня я буду мечтать о Франции.

Моя мать откинулась назад и закрыла глаза.

– А у тебя какая мечта? – спросила Луна у меня.

Мне не пришлось раздумывать долго.

– Я хочу стать писательницей, – сказала я.

– Ты смотри тут, осторожнее с языком. Следи за тем, что говоришь, – предостерегла моя мать Луну. – Она целыми днями что-то записывает в свою тетрадку.

Потом я наполнила пластиковую миску попкорном и поставила её на стол в гостиной вместе с бутылкой колы и стаканами. Луна принесла с собой чипсы.

– Сладкое и солёное, – сказала она и сунула в рот чипсы вместе с попкорном. – А если бы вам пришлось выбирать что-то одно… Что бы вы взяли?

– Я сладкое, – сказала моя мать.

– А я солёное, – сказала я.

Мы включили телевизор и ждали там появления Луны. Всё это время у меня в носу стоял аромат её свежевымытых волос. Они пахли кокосом.

– Вот! Там, сзади! – вдруг воскликнула моя мать.

Луна сидела в купе поезда и показывала контролёру билет. Мы перематывали эту запись раз, наверное, семьдесят восемь.

Любили мы предаваться тому, что Луна называла «гламурной жизнью».

4

Несколько дней спустя у моей матери был отгул. Одна хорошая новость. А вторая – начинался новый месяц. Всё равно что новая жизнь. В начале каждого нового месяца моя мать пыталась поправить дела конца предыдущего. Каждый раз в это время она говорила:

– Давай-ка устроим что-нибудь этакое.

Я прислушивалась к тихому скрипу из гостиной. Она сейчас проснётся. Она ворочалась на большом надувном матраце. С вечера она его накачивала, а утром снова выпускала из него воздух, складывала свою постель и совала за кушетку.

Потом я слушала, как моя мать шлёпает по кухне босыми ногами. Как наполняет водой кипятильник, открывает духовку, достаёт противень, снова задвигает его и закрывает дверцу.

Я лежала в своей кровати и мечтала о нашем отпуске. В последние дни я то и дело сравнивала фотоснимки с Северного моря с пейзажами из Франции. Разумеется, я раздобыла ещё и каталог Северного моря. Когда я пришла домой с ним под мышкой, моя мать лишь удивлённо подняла брови, но ничего не сказала.

Потом произошло нечто примечательное. Чем дольше я разглядывала фотографии из Франции, тем бледнее становились снимки с Северного моря. Чем дольше я смотрела на бесконечные променады набережных, окаймлённые пальмами, на разноцветные старые города, гигантские яхты в порту и французские блинчики с шоколадом, тем больше мне хотелось поехать во Францию. Под конец я уже не была уверена, считается ли вообще отпуск, если остаёшься на него в Германии.

И когда моя мать этим утром внесла в мою комнату горячие круассаны и кружку кофе с молоком, я уже окончательно определилась.

– А во Франции это в тысячу раз вкуснее, – сказала она.

– Хорошо, поедем во Францию! – ответила я с набитым ртом.

Моя мать проделала танцевальное па и поклонилась:

– Merci, Madame!

Я думаю, это были единственные французские слова, какие она знала. Если не считать Croissant и Crêpe, конечно.

И потом она сказала:

– Давай устроим что-нибудь этакое. Поедем в город. Ты можешь подыскать там себе новое платье.

Мы припарковали «ниссан» в подземном гараже у реки. Оттуда пришлось идти в город минут десять, но оно того стоило. Подземный гараж был самый дешёвый. Кроме того, мы шли вдоль реки.

Река разделяет наш город на две половины. На нашей стороне был один участок берега, где разрешалось жарить на гриле. В тёплые дни люди собирались там семьями. Такими большими, что не разберёшь, кто там кому отец или дядя, родная сестра или кузина. Но это и не играло роли, потому что все они были заодно. Женщины сидели на пёстрых покрывалах, мужчины играли в боулинг или во фрисби. Потом они помещали на гриль огромные шампуры. Дети бегали вокруг и иногда ссорились. А затем просто находили себе кого-нибудь другого для игр.

Иногда и мы с Леей после школы валялись в траве на берегу. Лея была моей лучшей подругой. Мы вместе лежали на берегу и делали домашнее задание. По крайней мере, я. Лея в это время комментировала одежду людей, которые прогуливались вокруг. У Леи был какой-то пунктик насчёт одежды. Судя по её собственным платьям, у её семьи было достаточно денег, чтобы летать к морю, причём первым классом, заказывать себе обеды из трёх блюд, ещё даже не проголодавшись, или ходить на шопинг, не износив ещё старые вещи.

Когда мы с моей матерью добрались до центра, я уже решила направиться в наш привычный секонд-хенд, но она поймала меня за руку.

– Нет, сегодня будет что-то совершенно новое.

– Но… – начала было я, но мать приложила мне палец к губам.

И так получилось, что половину дня я провела в примерочной кабинке самого большого торгового центра в городе. Моя мать только успевала приносить мне платья одно за другим. Я все их перемерила и во всех казалась себе чужой и незнакомой. Мне не хотелось иметь лиловое платье в цветочек или в полоску.

– Посмотрим ещё, не найдём ли что-нибудь, – сказала моя мать.

Но этого не потребовалось. Моё платье не висело среди других. Оно пряталось среди джинсов. Я сразу же знала, что нашла то, что надо. Как будто на нём было написано моё имя. Оно было лимонно-жёлтое и сразу село на меня как влитое. Лямочки были шириной в два пальца и сдвоенные. На каждой стороне можно было подогнать их длину при помощи пуговицы. И самое прекрасное – пуговицы в форме подсолнухов.

– Ну, как тебе? – спросила я, выйдя из примерочной кабинки.

– Какие пуговки! – сказала моя мать. – Чудесно! Они фарфоровые?

Моя мать любила цветы подсолнуха. Совсем недалеко от нашего дома они росли во множестве. И когда моей матери требовалось какое-то утешение, она говорила:

– Эй, Билли, идём к подсолнухам!

Тогда мы оставались там до тех пор, пока жёлтые лепестки не начинали пылать в закатном солнце.

– Они умные, – говорила моя мать. – Всегда поворачиваются к свету.

Она бы никогда не срезала цветок подсолнуха и не поставила его в вазу.

– У насилия много лиц, – говорила она, – и срезать цветы – одно из них.

Продавщица завернула платье в бархатную бумагу розового цвета и потом уложила в белую коробку. А коробку вложила в белый пакет. В этот момент я поняла, что ни за что не выброшу упаковку.

Мы с матерью вышли из магазина рука об руку. Шли под солнцем, и моя мать спросила:

– Хочешь мороженое?

Мы зашли в «Венецию», и мне было позволено заказать себе «Райский сад», самую большую порцию, какая только была в кафе.

– Ты им рисуешь, а не ешь, – смеялась моя мать, когда я перемешала сорта «земляника», «маракуйя» и «кокос» и назвала этот вновь возникший сорт «фламинго».

Когда я высосала всю эту густую массу через соломинку, моя мать попросила счёт. И дала хорошие чаевые.

Потом сказала:

– Сегодня мы прыгнем с десятиметровой вышки. Сегодня подходящий день для этого.

Её взгляд был мне уже знаком. Так она смотрела, когда сама себе удивлялась. То, что для других людей было рутинным делом, для моей матери было спонтанностью: это придавало ей твёрдую опору.