Елена Фишер – Райский сад (страница 2)

Я легла на кушетку. Меня совсем разморило от жары. Я закрыла глаза и слушала, как шумит вода в душе. В какой-то момент моя мать вернулась в гостиную в своём облике «я-всё-могу». Блёстки верхней части её наряда сверкали на солнце, джинсы сидели в облипочку. И к тому же она надела свои белые ковбойские сапоги, расписанные ягодами вишни. Она поцеловала меня на прощанье и уехала на автобусе в город, на свою вечернюю работу.

У моей матери было две работы.

По утрам она работала в большом стеклянном ящике, который состоял из множества маленьких загородок. Она убирала за другими сотрудниками, которые носили дорогие костюмы и галстуки. Кроме того, она подавала им скрепки, конверты и маркеры, а иногда – кубики для охлаждения напитков. Нередко случалось так, что кто-нибудь натыкался на стеклянную дверь или стенку. А по вечерам моя мать работала официанткой в баре.

– Работа в баре хотя и обеспечивает нам настроение, – говорила она, пересчитывая после смены чаевые, – но работа уборщицы обеспечивает жизнь.

В фирме, где работала моя мать, она видела самые безумные вещи. Причина таилась в том, что сама она была невидимой. Когда она в своих джинсах и рабочем халате шла по коридору, пополняла в принтере запас бумаги или мыла туалет, её никто не замечал. С годами к ней привыкли, как привыкают к контейнеру на колёсиках или торшеру. Только когда она приходила домой, переодевалась, распускала волосы и красила губы, она становилась тем человеком, каким, собственно, хотела быть.

Один раз за смену моя мать совершала обход всего офиса, чтобы опорожнить мусорные корзинки.

– Истинный характер людей узнаёшь по тому, как они обращаются с вещами, в которых больше не нуждаются, – любила говорить она.

Мужчина в конце коридора бросал в свою корзинку для мусора всё подряд: объедки, бумажный стаканчик с недопитым кофе, компакт-диски, башмаки. Однажды мать увидела там окровавленный носовой платок. Его корзинку не получалось опорожнить просто так, ей приходилось всякий раз совать туда руки, чтобы всё выгрести. Она выгребала из его корзины для бумаг половину его жизненного процесса.

Когда в тот вечер моя мать вернулась из бара, я ещё не спала.

– Подвинься немного, – сказала она и скользнула ко мне в кровать. Она повернулась, и мы очутились лицом к лицу.

– А мы сможем на те деньги поехать на море? – спросила я.

– Конечно, а на какое ты хочешь? – спросила моя мать и улыбнулась.

– На Карибское. Или на Атлантический океан.

Мне никогда не надоедало думать о море. Оно представлялось либо бурным, либо бирюзовым, как на плакатах в витринах бюро путешествий. Я тосковала по нему и в том, и в другом виде. Иногда эта тоска была как укус комара в том месте моего тела, куда я не дотягивалась почесаться.

– А я хочу во Флориду, – сказала моя мать. – Я бы каждое утро ела там на пляже оладьи.

– Конечно, ещё бы, – сказала я, и в животе у меня заурчало.

Моя мать сходила с ума по этой Флориде с тех пор, как посмотрела тот фильм. Там маленькая девочка и её мать живут в жилом вагончике. В нём не было примечательных событий.

– Для чего люди снимают фильмы, в которых ничего не происходит? – спросила я. Если бы я писала истории, в них бы чего только не случалось.

– Пока ничего не происходит, всё возможно, – сказала моя мать, и ведь это было верно.

Она встала.

– Сделаю-ка нам оладьи, – сказала она.

И скрылась на кухне.

Оладьи моей матери были лучшими, какие я только ела. Их всегда ставили на стол по случаю какого-нибудь праздника. И можете мне поверить: мы находили множество поводов попраздновать. Были, например, дни рождения. Не только наши, но и всех детей, живущих в нашем блоке. А жило здесь множество детей.

Мать принесла мне в постель целую тарелку и спросила:

– А они у тебя из носа не полезут?

Это она спрашивала каждый раз.

– Надо говорить «из ушей», – сказала я, окунула указательный палец в кленовый сироп и облизала. У моей матери всегда была проблема с немецкими поговорками. Она переворачивала вещи с ног на голову, не понимала смысла и говорила: «Этот идиот должен сперва схватиться за свой лоб» – вместо «подумать лбом».

Моя мать присела на край кровати.

– Всё со временем изнашивается.

– Песня, например, – сказала я.

Иногда я по многу раз слушала одну и ту же песню, а через какое-то время уже не понимала, чем она вообще мне понравилась.

– Да, например. Или человек, – сказала она. – Но не ты. Ты никогда не износишься, – и она обняла меня, тарелка чуть не выпала у меня из рук.

Сильно позднее, когда моя мать заснула в гостиной, я ещё раз встала. Я широко распахнула своё окно и высунулась наружу, вдохнув тёплый летний воздух.

Мы жили почти на самом верху. На семнадцатом этаже. Отсюда можно было бы увидеть море, если бы оно было. Но там был только автобан. Он змеился по территории природного заповедника, разрезая зелень на две части. Шум машин присутствовал всегда, но тут мы его почти не слышали. Раньше этот монотонный гул даже убаюкивал меня.

– Эй, ну что, не слышно тебе море? – шёпотом спрашивала моя мать.

В каникулы движение транспорта становилось плотнее. Иногда мать наливала фруктовый сок с кусочками льда в большие стаканы и украшала их розовыми соломинками и зонтиками. Она совала коктейль мне в руку, брала два шезлонга и ставила их снаружи в холле, между нашей входной дверью и балюстрадой, с которой во многих местах облупилась краска.

И тогда мы играли в отпуск.

Мы садились рядом – моя мать в белом бикини, я в купальнике – и подставляли наши животы солнцу. Мы радовались тому, что расслабляемся тут, в то время как люди на автобане торчат в своих машинах.

И вот я стояла у окна и прислушивалась.

Только теперь мне стала понятна правда. Она, разумеется, состояла в том, что мы бы не раздумывая поменялись с ними местами. Мы бы лучше торчали в машине, чтобы ехать в Италию, Францию или Испанию.

3

Я сидела в холле нашего этажа и листала каталоги туров. Они были толстыми, с обложками из глянцевой бумаги.

Мужчина в турбюро пытался добиться ответа, куда я хотела бы поехать, но я и сама не знала точно. Знала только, что хочу поразить мать какой-нибудь невероятной идеей.

– На море, – ответила я ему.

– В Европе? – спросил мужчина, и я кивнула. – В Португалии, Испании, Франции, Италии или Греции?

– Почти, – сказала я. – У вас нет каталога Венгрии?

– Но Венгрия не имеет выхода к морю, – сказал он и сунул мне в пакет стопку каталогов.

Я, конечно, знала об этом, как и о том, что моя мать ни за что не поехала бы в Венгрию. Но мне хотелось посмотреть картинки оттуда.

Я уже была в дверях, когда мне в голову пришла одна мысль.

– А есть у вас каталог Флориды?

И теперь я смотрела попеременно то на светло-голубое небо, то на дорогу, которая пролегала среди бирюзовой воды. Я видела пальмы у песчаных пляжей и розовые отели с гигантскими бассейнами, веранды с плетёными креслами-качалками и сады с растениями, цветы которых были размером с футбольный мяч.

А потом я увидела цены.

Такие, что мы не смогли бы позволить себе даже перелёт туда. Мы не потянули бы перелёт, даже если бы нам было разрешено лететь вдвоём на одном месте.

Я захлопнула каталог Флориды и закрыла глаза. Солнце стояло высоко в небе и окрашивало темноту позади моих век в красный цвет. Весь наш холл был в моём распоряжении, но я знала, что это ненадолго. Моя мать и я были не единственными, кто перемещал свою жизнь из квартиры наружу, как только становилось тепло. Мы делили этот холл с нашими соседями, которые, как и мы, не имели балкона.

К примеру, с Луной. Она была старше меня, но моложе моей матери. Сколько ей было в точности, мы не знали. Она говорила то 23, то потом 32. Правда играла в прятки где-то между двумя этими цифрами. Возраст Луны зависел от её самочувствия. Она работала поблизости, в студии загара «Сансет». Тех, к кому она хорошо относилась, она укладывала на скамью для облучения бесплатно. В карманах её джинсов всегда водились фальшивые монеты, которые можно было бросить в щель автомата вместо настоящих. Мы любили Луну, а Луна любила нас. Правда, никакого проку от этого не было ни нам, ни ей. Я была слишком юной, чтобы ходить в солярий. Туда допускались только с шестнадцати лет. Я не раз пыталась уговорить Луну, но она только мотала головой так, что её розовые волосы разлетались. А моя мать не нуждалась в загаре. Когда зимой кожа большинства из нас и окружающих приобретала цвет мясной колбасы, моя мать всё ещё оставалась смуглой.

– Это цыганская кровь, – говорила она и вздыхала. Никак не могла смириться с тем, что упускает шанс получить хоть что-то без необходимости платить за это.

Я раскрыла следующий каталог. Италия. Не Флорида, конечно, но там тоже были красивые пляжи и хорошая пицца. Причём в изобилии. Я сравнивала отели и кемпинговые площадки. Я перелистывала страницы вперёд и назад, и снова вперёд. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы прикинуть: нашего выигрыша попросту не хватит на отпуск. Его, может, и хватит на новый матрац или на один-два выезда в большой парк отдыха. Или на годовой абонемент в бассейн. Может быть, его хватило бы даже на дорогу в Италию на нашем «ниссане». Но что потом?

– Вы что, уезжаете этим летом? – вдруг спросил кто-то рядом со мной. Это был Ахмед. У него на плече висела спортивная сумка, а на ней – боксёрские перчатки. Кожа Ахмеда блестела от пота, но при такой погоде трудно было сказать, то ли он идёт на тренировку, то ли уже потренировался. Ахмед был ещё темнее, чем моя мать. Официально он был израильтянин, но на самом деле палестинец. Я не понимала, как это может быть, но в принципе мне было безразлично.