Елена Федина – Сердце Малого Льва (страница 56)

— Варить мне еду, — бесстрастно сказал он, — я не ем из общего котла. Если ранят — перевяжешь. Больше ничего.

Она всё еще стояла с широко распахнутыми черными глазами.

— Меня можешь не опасаться, — усмехнулся Лафред, — я после казни для любви не годен.

Мне и глотать-то трудно…

— Хорошо, — сдержанно сказала женщина и потупилась.

— Что происходит? — усмехнулась Норки, когда та пошла за вещами, — зачем тебе эта красотка? Знаешь, что будут болтать в войске?

— Мне плевать, что будут болтать, — хмуро ответил брат, — шпионку лучше держать поближе. Так надежнее.

— Шпионку? Ты решил, что она рургийка?

— Нет.

— Тогда кто?

Лафред посмотрел на нее и вздохнул.

— Эх, детка… ты думаешь, кроме Аркемера и Плобла нет больше стран?

— Ты имеешь в виду… — у Норки снова сжалось сердце, — ту страну за океаном?

— Откуда ты знаешь? — удивился брат.

— Так… слышала.

— От кого?

— Не помню. В войске болтают.

Рассказывать, как она лежала в постели Улпарда и подслушала разговор, ей не хотелось.

Ей до сих пор было стыдно.

— Болтают! — усмехнулся брат, — мы ничего не знаем о мире. Прячемся в дупла и норы под землей и думаем, что это жизнь…

— Это правда, — грустно согласилась Норки, — но почему ты решил, что эта женщина оттуда?

— Не знаю, — снова нахмурился он, — показалось.

— Спать будешь там, — Лафред указал в дальний угол палатки, — я велел принести тебе топчан.

Топчан был наскоро сколочен из необструганных досок и прикрыт шкурами. Синтия взглянула на свое ложе как на устройство для пыток.

— Повесь занавеску и постарайся мне лишний раз не мешать.

— Хорошо.

Он был очень худой: почти ничего не мог глотать. Это была ее вина, точнее — отсутствие опыта. До этого она никогда не приставляла отрубленные головы к телам. Леган и Тиберий — тем более. Пришлось воспользоваться опытом Кристиана.

Тогда, в операционной, преодолевая отвращение, она легла на безжизненное тело дупложского вождя, щека к щеке, ладонь в ладонь, она собрала всю свою энергию, согрела каждую его клетку и вдохнула в нее жизнь. Она хотела этого с неистовой силой. И у нее получилось.

Несколько дней он был без сознания, пока срастались его изуродованные ткани и восстанавливались раздробленные пытками кости. Потом пришлось отвезти его Великому Шаману, чтобы было хоть какое-то объяснение его воскрешения…

Огромная склизкая рыба выскальзывала из рук. Синтия сидела на берегу реки и потрошила ее с привычным отвращением. Ее раздражали запахи чешуи и рыбьих кишок, пальцы ныли от холодной воды, волосы лезли в глаза, но их невозможно было поправить грязными руками. Видел бы ее Кристиан! Знал бы он, что творится у нее на душе!

Кругом убивали. Она видела это собственными глазами. Она видела страшные раны и ожоги, она видела насилие, она видела грязь и мерзость. И эти странные примитивные существа прекрасно знали, что их ждет, но всё равно шли убивать или быть убитыми, шли подставляя свои уязвимые плотные тела под стрелы, мечи и копья. Этого она понять пока не могла.

По всему лагерю горели костры. Синтия подошла с котлом к своему и поставила рыбу на огонь. От рук всё еще неприятно пахло. Много отвратительного было в этом плотном мире, но наслаждение от грубой пищи она уже познала: откусить, прожевать, отправить через горло в бурлящий от голода желудок, — это начинало ей нравиться. Нравилось греться у огня, прикрываясь плащом от осеннего ветра и протягивая к нему окоченевшие пальцы, нравилось падать от усталости на деревянный топчан и даже не ощущать его жесткости. Плотный мир был построен на контрастах.

Лафред приехал, когда уже стемнело. Она тут же пошла с котлом в палатку.

— Это я не проглочу, — поморщился он, — отлей мне бульон и выйди.

— Рыба очень мягкая, — сказала она оправдываясь.

— Зато я очень жесткий, — усмехнулся он, — оставь меня одного.

— Я бы хотела помочь, — проговорила Синтия, глядя на него с тихим ужасом.

— Всё, что смогла, ты уже сделала, — заявил он, — утром сваришь какую-нибудь кашу.

— Хорошо.

У костра сидели его друзья и сестра. Они ели мясо жареного сумсурга и запивали вином.

— Что-то не больно он тебя жалует, красотка, — засмеялся верзила Доронг, — снова выгнал на улицу… Смотри, так и всю ночь просидишь под звездами!

На эту пошлость она отвечать не стала, только подумала, насколько все-таки примитивны эти дуплоги. Примитивны, поэтому и чувства их притуплены, поэтому и боль они ощущают не так остро, поэтому и страха у них нет. Для них всё просто…

Разговоры у них тоже были примитивны. Синтия устала слушать, как кто-то кого-то проткнул или прирезал, кто и сколько награбил и что собирается с этим добром делать.

Выскочка Улпард мечтал о власти и роскоши, а пошляк Доронг — о женщине, которая наконец будет ему по вкусу. Толстушка Пая, кажется, вообще ничего не желала, ее всё устраивало, как есть. Даже в завтрашний день она заглянуть не могла и не пыталась. А надменная красавица Норки погрязла в совершенно несбыточных мечтах о каком-то царе в золотом шлеме. При этом она могла совершенно спокойно вспороть брюшко живому визжащему самсургу.

Синтия больше молчала. Объект ее исследования находился в палатке, и он был ей наиболее интересен. Даже больше: он был ей безумно интересен. Ей непременно надо было узнать, что он чувствовал, умирая такой мучительной смертью. Что?! Почему он молчал?

Почему на лице у него не было ни боли, ни страха? Разве его плотное тело не страдало? Если нет, то тогда всё в порядке… А если да? Тогда можно просто с ума сойти! Иногда ей казалось, что она воскресила его только для того, чтобы вцепиться в него и затрясти: «Скажи, ну скажи, ведь тебе было не больно?!» К ночи все разошлись, а она всё еще сидела у догоревшего костра, не решаясь вернуться в палатку. Странно было осознавать себя здесь, в плотном мире, на незнакомой планете, в окружении дикарей. Иногда казалось, что это сон. А иногда — что сном была вся предыдущая жизнь. Становилось холодно. Вздохнув, она все-таки встала и пошла.

Лафред сидел за столом и смотрел на свечу. Она одна горела в темной палатке.

— Можно мне войти? — спросила Синтия осторожно.

— Почему нет? — удивился он, потом, видимо, вспомнил, что выгнал ее, и усмехнулся, — я только не ем при свидетелях. Ты давно могла вернуться.

В палатке было еще холоднее, чем на улице. На обогрев тела уходило много энергии.

Содрогнувшись еще раз при мысли о холодной ночевке, Синтия вздохнула и присела за стол.

Пламя свечи дрожало.

— Мы умели жечь только дерево, — тихо сказал Лафред, — а рурги придумали воск. Как просто и как удобно…

— Рурги много чего придумали, — согласилась она, — например, письменность.

— Письменность? Что это?

— Это способ сохранить и передать информацию… Для каждого звука они придумали значок. Этими значками можно написать слово, фразу, сообщение, рассказ, поэму, летопись…

— Летопись?

— Они вырезают их на деревянных дощечках. Для последующих поколений. А еще они придумали цифры…

— Думаешь, я не понимаю, кто они, а кто мы? — сверкнул глазами Лафред, — но это ничего не меняет. И не мешает мне их ненавидеть.

— За то, что они казнили тебя? — решилась спросить Синтия.

— За то, что они не считают нас за людей, — жестко ответил он, — мы для них лесные звери.

Дикари. У нас нет мозгов, у нас нет сердца, мы не умеем любить, мы вообще ничего не чувствуем!

Она вздрогнула. Он сказал почти всё то, что она сама думала о дуплогах да и о самих рургах тоже.

— Тебе больно? — спросила она с ужасом.

— Кто же в этом признается? — усмехнулся он.