Елена Федина – Сердце Малого Льва (страница 29)

— Прекрати паясничать! — вспыхнула она «синим лучом».

— По-моему, это ты меня позвала, — усмехнулся Герц.

Он давно понял, что обыкновенный секс — только бледное подобие того наслаждения, которое может дать энергия. Свою он раздавал направо и налево, а взамен не получал ничего. Хотелось попробовать. Но все Прыгуны были мужчинами, а единственной женщиной-Прыгуньей была его сестра. Собственно, его бы устроило и то, и другое, энергия беспола, не всё ли равно, с кем ею обмениваться? Лишь бы взаимно! Но эта его мысль почему-то натыкалась на полное непонимание.

— Так вот слушай, — раздраженно заявила Риция, — ты можешь вытворять, что хочешь: пьянствовать, распутничать, стены крушить… Меня это не волнует. Но я не позволю тебе втягивать в это Льюиса. Понятно!

— Какого Льюиса? — удивился Герц.

— Ты уже не помнишь, с кем вчера напился?

— С Гоббом.

— С каким, к черту, Гоббом! Зачем ты напоил Льюиса и затащил к себе на квартиру?

— Ангелочка? — наконец дошло до Герца, ему стало забавно: что еще припишет ему разъяренная сестрица?

— Это Льюис Тапиа, мой практикант, — объявила она, — и я за него отвечаю.

— Плохо отвечаешь, — усмехнулся он, — парень совсем не знает наших обычаев. И пить не умеет. И… вообще ничего не умеет. Ничему ты его не научила!

Риция вспыхнула на этот раз уже «белой сиренью». Это было плохим признаком.

— Не смей развращать мальчишку! И приучать его к своей энергии!

— Да ничего подобного!

— Это ему можешь рассказать. А я прекрасно понимаю, что ты вытворял на самом деле!

— Дорогая, это было так невинно!

— Ах, невинно?!

— Не смотри на меня так, Рики. Я расплавлюсь. Тебе что, этот земной ангелочек дороже родного брата?

— Да ты мизинца его не стоишь, чтоб ты знал!

Тут он уже разозлился. Он мог спокойно выносить ругань, упреки, угрозы, вопиющую неблагодарность… но сравнения с кем-то другим да еще не в свою пользу не выносил.

— А я-то еще на что-то надеялся! — усмехнулся он, — но во всем этом радует только одно: у занудного дяди Ольгерда скоро вырастут рога!

— Не смей трогать Ольгерда! — визгнула Риция.

— Они ему даже пойдут, — ухмыльнулся Герц.

— У тебя извращенное сознание, и понимаешь ты всё в меру своей испорченности. Просто некому прочистить твои воспаленные мозги!

— Уж не ты ли собираешься этим заняться?

— Придется мне, раз больше некому.

— Знаешь что, дорогая, — окончательно разозлился на нее Герц, — у тебя, как я вижу, воспалился родительский инстинкт. Так ты сначала заведи своих детей, а потом уже их воспитывай. А если не можешь — так при чем здесь я?

Она подошла и влепила ему пощечину. Уже молча, без всяких комментариев. С минуту он тоже молчал: не мог понять, что же произошло, как это возможно посягательство на его божественную щеку, и как уважающий себя бог должен на это реагировать?

Щека горела. Вариантов было несколько: рассвирепеть, схватить ее и изнасиловать на этом диване; извиниться и объяснить ей, что он вовсе не спаивал ее драгоценного Льюиса; сказать какую-нибудь сальную гадость; отшутиться.

Он никак не стал реагировать, так ничего и не выбрав. Насиловать ее было жалко и чревато скандалом, объяснять ей что-то — бесполезно, гадостей он наговорил уже достаточно, а для шуток было не то настроение. Надо было поскорее этот разговор закончить, потому что возмущенная энергия уже вскипала в нем и рвалась наружу как пар из котла.

— Уйди, — сказал он сквозь зубы.

— Хочу тебя предупредить, — грозно начала сестра, — если ты еще раз…

— Уйди! — повторил он со злостью.

Его уже распирало от нервной синей энергии, он слишком быстро ее набирал в отличие от той же Риции, и удержать ее всегда было проблемой. Он еле сдерживался.

— … только сунешься к Льюису… — продолжила она.

Он вскочил и повернулся к окну. Стекла вылетели как от взрыва, лампочки в люстре тоже полопались, на мраморных стенах появились трещины. Он не хотел задеть Рицию, поэтому вся мощь его злости пошла в ту сторону.

— Не запугивай меня! — она мгновенно закрылась в белой сфере, — и дворец тут ни при чем. Не хватало еще, чтоб ты раздолбал собственный дом!

— Дура! — только и смог он выговорить.

На шум в комнату ворвался Эдгар, за ним отец. Они были так торжественно разодеты к обеду, как будто принимали послов. Герцу это всегда казалось глупой игрой, так же как и весь этикет.

— Что тут, собственно, происходит? — спросил Леций, оглядывая пострадавшее помещение.

По его лицу было видно, что он уже всё понял. Да и что тут было не понять? Стекла вылетели, стены треснули, Риция стояла закрывшись, а Герц был разрядившийся, совершенно пустой. Ингерда тоже зашла и ахнула.

— У тебя прогресс, — хмуро взглянул на него отец, — на сестру ты еще не нападал.

Аггерцед подумал, что лучше смыться. Трое на одного — это слишком. Это почти то же, что один дед.

— Он не нападал, папа, — сказала Риция, — он просто пытается доказать, что ему всё позволено, даже крушить собственный дом. Вот и всё.

— Уже легче, — вздохнул Леций.

— Не вижу ничего хорошего! — не унималась она.

— Ты, кажется, пыталась его воспитывать? — вмешался Эдгар.

Риция уже немного успокоилась, но говорила с раздражением.

— Пора уже этим заняться, в конце концов!

— Так это надо делать на полигоне, дорогая, — усмехнулся брат, — ты что, не знала?

— Вырастили самовлюбленного идиота!

Отец повернулся к ней.

— Ты не в себе, Рики. Думай, что говоришь.

— До каких пор ты будешь с ним нянчиться, не понимаю?!

— А это уже мое дело, — заявил Леций, — это мой сын. И мой дворец.

— И твоя дочь, если ты не забыл!

— Он тебя тронул?

— А ты этого дожидаешься?!

— Герц, — отец посмотрел на него, — мы поговорим с тобой после. А сейчас извинись перед сестрой.

— И не подумаю, — заявил Герц и хлопнул взглядом последнюю, случайно уцелевшую лампочку. Шлепок был короткий, но звонкий.

— Ты видел? — презрительно усмехнулась Риция, — ему плевать на всё. Ты долго с ним носился и получил, что хотел: стихийное бедствие в собственном доме!

— Это мой сын, — вздохнул Леций, — и мои проблемы. Если надо будет его убить — я сделаю это сам.

Осень наступила золотая и яркая. Все дожди природа выплакала летом, сентябрь же был сухим и солнечным. Начались занятия в университете, вернулись с каникул студенты, жизнь завертелась так, что некогда было оглянуться.

Оливия купила по дороге пакет молока, творожный сырок и крекеры к чаю. Деньги кончались. Всю стипендию она потратила на новый костюм и туфли. Когда начинаешь себе хоть немного нравиться, сразу же появляется желание себя приодеть. Желание появилось, а денег не прибавилось.

Она открыла замок, вошла в дверь и так и застыла с сумкой в руках. На рабочем столе стоял букет шикарных роз, лежали коробки конфет и упаковки с деликатесами, рядком стояли бутылки, и завершал всю эту композицию огромный торт.