Елена Федина – Сердце Малого Льва (страница 125)
— Наконец-то! А я уж думал, что ты хочешь изучить все прелести разгрома.
— Еще неизвестно, кто кого разгромит, — недовольно отвернулась она.
— У твоих дикарей никаких шансов, — весело заявил он, разве что случится чудо.
— Может, и случится.
— Не смеши меня.
Он был нелепо одет в полосатую робу до пят, увешан ожерельями и браслетами и почти налысо выбрит. Всё по моде царского двора.
— Ты тоже смешон, — сказала Синтия раздраженно.
— Это моя рабочая одежда, — ответил он наставительно, — я здесь на работе.
— Читаешь стишки обжирающимся придворным, в то время как у стен города наемники и дуплоги?
— Да, — Леган внимательно посмотрел на нее, — и что?
— Извини, — она отвела взгляд, — я просто раздражена.
— Это я вижу.
— Где Лафред? Что с ним?
— Я только придворный поэт, дорогая.
— Это всё, что ты мне можешь сообщить?
— Слухи, конечно, ходят по двору. — Леган уселся в резное кресло и лениво закинул ногу на ногу, — говорят, повторной казни не будет. Его принимают за самозванца, поэтому считают, что такой роскоши, как публичная казнь, он не достоин. Его просто расчленят на куски, голову пошлют Улпарду, а остальные части — другим вождям.
— Варвары!
— Почему? Для них это очень мудрое решение. После такой акции второго самозванца уже не появится.
В Легана хотелось запустить обгоревшей головней. А за окном тем временем быстро сгущались оранжевые сумерки. В комнате стало таинственно и красиво, языки огня плясали по изгибам отполированного дерева, кривая, несимметричная мебель приобрела какие-то особые очертания. Странный это был мир: такой утонченный, замысловато-сказочный и такой жестокий!
После сеанса связи с Центром Погружений, они поужинали. Леган переоделся из своей полосатой рубахи с ожерельями в костюм простого горожанина и стал наконец похож на мужчину.
— Длинных поэм они не любят, — непринужденно рассказывал он, — зато обожают всякие заумные четырехстишия. Бедным поэтам их надо помнить целый миллион, чтобы на весь вечер хватило. Я, конечно, не помню. Я их на ходу сочиняю.
«За белым дымом — красный дым, За красным дымом — черный дым, За черным дымом — истины нагой ускользающая тень…
О, постой! Я задыхаюсь в черном дыму!» «Река без конца, река без начала, Река без ширины и глубины!
Но тону в ней и старею, покрываясь сединой…
О, не неси меня, река, так стремительно за крутой поворот!»
— Ты и в самом деле поэт, — усмехнулась Синтия.
— «Женщина родила меня в муках, Женщина открыла мне путь наслаждения, Женщина дала мне сыновей моих и дочерей…
О, почему же я так ненавижу тебя, о, женщина?!»
— Можешь ненавидеть меня, сколько угодно, — согласно кивнула она, — скажи только, где Лафред.
— Не скажу, — жестко посмотрел на нее Леган, — чтобы ты не наделала глупостей, женщина.
Она ответила ему таким же непримиримым взглядом.
— Я ведь всё равно его найду. Ты же знаешь.
— Ты не можешь больше вмешиваться в ход истории, Синтия. Твоя жалость уже преступна.
Хочешь ты этого или нет, твоего Лафреда разрубят на куски.
Жутко было всё это выслушивать.
— Знаю, — сказала она, скрипя зубами, — я не собираюсь вмешиваться в историю. Мне нужно только повидаться с ним перед смертью.
— Зачем?
— Как зачем? Проститься!
— Она права, — вступился за нее Тиберий, — почему бы и нет?
— Она что-то опять задумала, — возразил Леган, — только нам не признается. Посмотри на нее. У нее же взгляд фанатички! Она выведет его из тюрьмы, он снова вернется в свое войско…
Ну, уж нет!
— Она не сможет его вывести. Центр Погружений контролирует каждый ее шаг.
— Значит, она еще что-то придумала!
Синтия прервала их спор.
— Да, — жестко сказала она, — я придумала. Я убью его сама. Убью без боли. А тело его останется, и пусть его рубят хоть на тысячу кусков. Я не вмешаюсь в ход истории.
— В Хаахе три тюрьмы, — хмуро сказал Леган после долгой паузы, — насколько я знаю, твой дикарь в Скорбной Обители, где маринуют неугодных пожизненно. Ему это, конечно, не грозит.
— В Скорбной Обители? — повторила Синтия, даже язык не поворачивался это название произнести, — где это?
— Вниз по улице Краснодеревщиков до самой площади Павших Рыцарей. Там увидишь нечто вроде огромной бочки, окруженной частоколом. Это и есть Обитель.
Она огляделась вокруг, прощаясь со сказочным миром из резного дерева, который когда-то показался ей грубым и неуклюжим, посмотрела на Тиберия и Легана, встала и сняла с вешалки свой полушубок.
— Не ждите меня. Моя командировка сегодня закончится.
— Как?! — Леган вскочил.
— Очень просто, — улыбнулась она, в кармане платья у нее лежали таблетки Кристиана и скальпель, — наш шеф об этом позаботился.
— Синти… тебе же еще рано.
— Да нет. В самый раз. Мне больше нечего тут делать, Лег.
Они стояли возле двери, раскосые глаза Легана с глубинной досадой смотрели на нее.
— Ты выстилала ложе лепестками цветов, Ты омывала тело в самых чистых ручьях, Ты внимала речам самых мудрых мудрецов…
Так почему же ты уходишь по тропе дикого зверя, о, женщина?
Она шла «по тропе дикого зверя» вниз по улице Краснодеревщиков, и мокрый снег летел в лицо, тая на щеках. Город затих перед новым штурмом, прохожих почти не было, окошки светились тускло, за ними мелькали бледные, перепуганные лица. Ей жаль было бедных рургов, жаль было и обреченных дуплогов… и вообще она не могла разобраться, кто из них прав, кто виноват. У каждого народа была своя жестокая правда, нагая истина, как выразился Леган. И эта нагая истина была уродлива и беспощадна! Всем хотелось есть, пить и размножаться. Даже за счет других.
Скорбная Обитель и правда напоминала огромную бочку. Она была деревянная, как и все строения в Плобле, сделанная из толстых бревен, плотно, как зубы людоеда, подогнанных друг к другу. В этих бревнах кое-где были прорублены маленькие щелки окон. Сердце сжалось от жути и боли. Где-то, за одним из этих окошек, томился Лафред!
Сквозь стены ее матрикат, включая платье, проходил достаточно свободно. А полушубок был настоящий, не матричный, его пришлось бросить у частокола. Холод сразу навалился на плечи, как будто только того и ждал. Поежившись, она пересекла внутренний двор и вошла прямо в закрытые ворота тюрьмы.
Стены не были ей преградой, да и для охранников она могла быть невидимой. Она была богиней на этой несчастной дикой планете, но она не знала, где именно находится Лафред. Все двери были одинаковы, толстые деревянные двери, обитые бронзовыми решетками. Она заходила за каждую и видела заросших, тощих, выживших из ума стариков, давно забывших, что где-то за пределами их вонючих темниц существует совсем другая жизнь. Кошмарное было место — эта Скорбная Обитель!
Синтия поняла, что долго она этого выдержать не сможет. К тому же искать с таким успехом можно хоть до утра. Она решила пойти на крайние меры, если не воспротивится Центр Погружений, который четко отслеживает невмешательство. Какое-то время Синтия еще сомневалась, но тут услышала дикий крик и, уже не раздумывая, бросилась туда.
Она очутилась в пыточной. Палачи были рослые и плечистые, а несчастный подследственный, которого привязали к пыточному столбу — худенький юнец, в глазах у него был полный ужас, по лицу струился пот, тело трепетало. Синтия сама чуть в обморок не упала, когда увидела соответствующий набор инструментов, далеко не похожий на ее медицинский.
В дальнем углу за столом сидел еще один рург в полосатой робе и ожерельях, он зевал и почесывал бритый затылок.
— Так о чем они говорили, Юлзурхаах? Вспоминай быстрее!