Елена Федина – Призрак Малого Льва (страница 46)

— А твой Намогус тебе этого не говорил?

— Прекрати издеваться! — вспыхнула Кантина, — ты столько всего знаешь, но предпочитаешь молчать. Считаешь, что я недостойна твоих секретов.

— Ты знаешь главный мой секрет. Ты и больше никто.

— Спасибо и на этом, — Кантина выпустила его руку, — так какое у тебя ко мне дело?

— Мне нужен Коэмвааль.

— Почему же ты не пошел сразу к нему?

— Я не знаю, где его искать.

— В гостинице, где же еще? Или на корабле. А точнее я тоже не знаю.

— Собственно, мне нужен не он.

— А кто?

— Лауна.

— Дочь Гунтривааля?

— Она самая.

Кантина посмотрела недовольно.

— По-моему, ты собираешься впутаться в какую-то историю.

— Нет, — покачал он головой, — все гораздо проще.

— Постой-постой… она что, была у тебя?

— Да. Вчера вечером.

— Что ей понадобилось?

— Это тебя не касается.

— Ты весь состоишь из секретов, — усмехнулась дочь, — ладно, слушай: вчера Мештавээла расспрашивала меня о тебе. Видимо, для нее.

— Ступай к этой Мештавээле и приведи сюда девушку.

— А если ее там нет?

— Спроси, где она и скажи, что это срочно.

Кантина поднялась недовольно. Ей явно не хотелось никуда идти, но ослушаться отца она не посмела. Нервной походкой она вышла из зала, накинув на ходу на плечи изумрудный гиматий.

Элигвааль остался один. Вокруг было тихо, как в могиле. Он оставил шубу на лавке и стал медленно прогуливаться вокруг бассейна по черно-белым квадратам пола. Шаг — черная, шаг — белая, шаг — черная, шаг — белая… Разговор предстоял неприятный. Ему необходимо было признаться в своей жестокости и как-то ее объяснить. Объяснить, что он сам без ума от этой девушки и никому не хочет ее уступать, хоть и не имеет на это никакого права, что он жалок и смешон… А может, оставить все так, как есть? Пусть этот Коэмвааль умрет. И пусть умрут все, кто посмеет встать между ним и прекрасной Лауной! Пусть!.. Только зачем, ради чего? Что он может дать ей? Его же нет, он умер, он привязан к своим болотам, как бодливая мурна к столбу на короткой веревке. Он — только тень своего хозяина, игрушка на его руке, и в любую минуту может исчезнуть.

Он ходил, уже поборов свои эмоции, повинуясь холодному рассудку. Потом появилась взволнованная Лауна, снова нарушая своим появлением его спокойствие и равновесие. Элигвааль остановился.

Судьба явно издевалась над ним, подбросив такое искушение, разорвав монотонную цепочку его дней и ночей. Девушка дышала часто, как после быстрого бега. Жара сорвала с нее меха. Она замерла, словно точеная нефритовая статуэтка, обтянутая куском легкой ткани. Белые волосы были схвачены на темени изумрудной заколкой и водопадом струились по спине. Точеные руки нервно сжимали одна другую. Элигваалю хотелось провалиться сквозь землю. Они долго смотрели друг на друга в полной тишине.

— Ты искал меня, колдун? — наконец выговорила она.

Отступать было некуда. Он подошел, остановился на вполне почтительном расстоянии и хмуро спросил:

— Ты уже дала зелье своему избраннику?

— Нет, — ответила Лауна.

Элигвааль почувствовал некоторое облегчение.

— Не давай, — проговорил он властно, словно внушал ей это.

Глаза ее расширились не то от испуга, не то от изумления.

— Почему? — спросила она взволнованно.

— Потому что это зелье на смерть, — признался он.

Ужаса, визга и обвинений не последовало. Лауна только побледнела и спросила тише, чем в первый раз.

— Почему?

— Потому что я желал его смерти, — довершил собственное разоблачение Элигвааль.

Теперь она вздрогнула, закрыла лицо руками, даже что-то проговорила, похожее на молитву. Но потом, вместо того, чтобы убежать, шагнула к нему и спросила совсем тихо, заглядывая ему в глаза:

— Почему?

— Это уже не важно, — сказал он.

— А если важно?

— Не волнуйся, — усмехнулся Элигвааль, — вот тебе другое зелье, а то выплесни в огонь, — он протянул ей свою флягу.

— Я уже не знаю, верить тебе или нет, — проговорила Лауна в смятении, но флягу взяла, — а вдруг все наоборот?

— Что наоборот?

— Вчера ты не знал, что я хочу улететь на Вилиалу. А сегодня жрецы сказали тебе… от них же никуда не спрячешься, у них везде глаза и уши…

— О чем ты, вэя?

— Не притворяйся!

Ее тихий, взволнованный голос окреп, глаза заблестели.

— Я поняла: ты служишь им. А они не допустят, чтобы Коэмвааль взял меня с собой. Потому что на Вилиале мой отец, и я его непременно найду! Они до сих пор его боятся!.. Так какое зелье приворотное, колдун? То или это?

— Это.

— Значит, то, — вздохнула она.

— Послушай меня, — сказал он строго, — я не имею со жрецами никаких дел. И в первый раз слышу, что ты собираешься попасть на Вилиалу таким способом. Для меня это была банальная любовная история безо всякой политики. Ко мне по такому поводу приходят почти каждый день: девицы, вдовы и даже старухи. Несчастная любовь бывает чаще, чем нарывы и лихорадка.

— Но ты же не даешь им зелье на смерть! С чего бы тебе меня обманывать?.. О, нет, ты хочешь обмануть меня сейчас! — Лауна швырнула флягу на пол, та гулко стукнула по черной плите, — я не возьму эту отраву! Не знаю, что ты в нее намешал…

— Не бери, — сказал он мрачно, — это твое дело. Но перед тем, как напоить своего капитана тем зельем, полей цветок. И когда он на твоих глазах засохнет, вспомни мои слова.

Она попятилась, глядя на него с ужасом, подобрала флягу и выбежала с ней в низкую, полукруглую арку входа.

Аурис вынесла тяжелую корзину со стираным бельем во внутренний двор. Веревки были натянуты слишком высоко для ее роста, поэтому приходилось вставать на цыпочки и изо всех сил тянуться. Опытные женщины говорили, что беременным нельзя поднимать руки. А куда было деваться?

Жара приближалась. Надо было быстренько все развесить, чтобы к вечеру просохло. Аурис торопилась, палящее солнце в последнее время стало невыносимо. Оно зловеще восходило в зенит, раскаляя голубое безоблачное небо. Свиреп был красный бог Намогус. То испепелял лисвисов своим присутствием, то бросал их в ледяном холоде ночи, чтобы тосковали о его отсутствии, молясь о его возвращении. И он каждый раз возвращался, сначала согревая и лаская, а потом кровожадно демонстрируя всю свою силу.

Аурис не любила Намогуса, хотя и боялась. Она считала его злым и самолюбивым, чем-то напоминающим ее хозяина Сурнивааля. Хозяин бывал ласков и даже щедр, но чаще вел себя грубо и надменно. И если настроение Намогуса менялось регулярно в одном ритме, и к нему еще можно было приспособиться, то вспышки хозяина были непредсказуемы.

В первый раз он ее просто изнасиловал где-то в сарае, было холодно и больно. Он был толстый и тяжелый, как откормленный лагуск, она тогда думала, что вырываться и царапаться имеет какой-то смысл. В результате он ее еще и избил. Больше она не сопротивлялась. И больше хозяин ее не бил. Этим занималась теперь хозяйка.

— Что ты там возишься, как сонная вошь! — закричала она с порога, — тебе еще надо успеть на рынок!

Аурис как раз затошнило от духоты, и она застыла, стискивая мокрую, скрученную простыню. В тумане тучное тело хозяйки, одетое в ярко-малиновую столу, подплыло к ней, на круглом, темно-зеленом лице выступил пот от жары, широкие вывернутые ноздри раздулись. Мештавээла вэя была в переходном к старости возрасте, и ей напоследок безумно хотелось нравиться мужчинам. А так как данных для этого у нее не было, в ход шли яркие вызывающие наряды, пышные прически, дорогие украшения, обильно висящие на ней, как на жертвенном дереве у алтаря Намогуса.

— Поторапливайся, — заявила она недовольно.