Елена Федина – Призрак Малого Льва (страница 44)

Иногда это спасало. Элигвааль сам терпеть не мог пустой болтовни, к нему приходили только по делу: излечиться, приворожить кого-нибудь или избавиться от ребенка, сберечь урожай, наколдовать удачную охоту… Тем, кто желал разбогатеть, он помочь не мог. Вообще-то мог, но не хотел.

Жрецы красного бога солнца Намогуса сначала враждовали с ним и пытались даже убить его, что было совершенно невозможно, потом смирились с этим и постарались использовать ситуацию в своих целях. Даже его дочь посвятили в жрицы. Честолюбивая Кантина с удовольствием бросила своего отца в этой глуши и перебралась в Порг. И он ее не винил. В столице кипела жизнь, там сохранились еще остатки цивилизации, а соответственно было довольно сытно, не так донимала жара, и не изматывал холод.

Тяжко жить на не родной планете. Кое-кто еще помнил, что яркая утренняя звездочка на небе — Вилиала, теплый, влажный рай, из которого они когда-то сбежали, чтобы обрести независимость. Несколько десятилетий длились постоянные войны, потом все как-то наладилось, пока не явился с Вилиалы оскорбленный Гунтривааль, не объявил о полном отделении и не добился своего. Где он сейчас, этот горделивый выскочка? Наивный мечтатель, который думал, что в таких суровых условиях, впроголодь, можно построить гармоничное общество.

Жесткие условия создали такую же жесткую иерархию. Борьба за жизнь не оставляла времени и сил для культуры и науки. Зато пышным цветом расцвело язычество. Изучать физику, биологию, космогонию стало некогда и незачем. Проще было поверить в Намогуса и его божественную компанию, принести им жертву, заключить с богами сделку без всяких душевных затрат и спокойно ждать результата. Жрецы сыграли на всеобщей усталости, душевной и физической. Они и победили. Они его и свергли.

Холодало стремительно. Кожа покрылась пупырышками. Элигвааль зашел в дом и плотно прикрыл за собой дверь. Дров было достаточно, он развел огонь в очаге, большой каменной чаше посреди комнаты, поставил на решетку чайник и приготовил траву для заварки.

Жизнь текла. Он не задумывался над этим. Вечер сменял утро, ночь гасила день, холод чередовался с жарой, и каждый вечер, как заведенное, красное солнце опускалось на западе в красные болота, поросшие корявыми деревцами.

И вдруг все изменилось. Внезапно, посреди ночи. Стук в дверь, тихий голос, несмелые шаги… Гостья откинула тонкой рукой меховой капюшон, под ним была шапочка с вуалью, которая скрывала ее лицо, но не могла скрыть роскошные белые волосы. Изящные зеленые пальчики с нефритовыми ногтями нервно мяли край лисьей накидки. На них уже не было драгоценных перстней, но они сохранили ухоженность и праздность, как подобает царевне.

— Надеюсь, мы одни, колдун?

— Одни. В такое время никто уже не выходит из дому.

— А ты… живешь один?

— Конечно.

— Я слышала, твоя дочь — жрица Кантинавээла. Это правда?

— Да, это моя дочь.

— Почему же ты не переедешь к ней в столицу?

Элигвааль усмехнулся.

— Колдун должен жить рядом с лесом.

Он усадил гостью за деревянный стол, заварил чай и пододвинул к ней чашку.

— На, погрейся.

Она обвила чашку тонкими пальчиками, согревая об нее руки. Языки пламени бросали отсвет на ее серебристую вуаль и точеное нефритовое лицо под ней.

— Я почему-то думала, что ты глубокий старик, колдун.

— Жизнь измеряется не годами — усмехнулся он, — так чего же ты хочешь от меня, красавица?

Она помолчала, потом вздохнула:

— Приворотного зелья.

Он давно знал, что уже выпал из этой жизни и может быть только сторонним наблюдателем. Чужие проблемы не должны его беспокоить, чужая боль не должна заставлять его страдать, чужая любовь — вызывать зависть. Знал и смирился с этим. Но то, что он услышал, задело его невозмутимую душу.

— Зачем такой красивой девушке приворотное зелье? — спросил он с горечью.

Гостья вертела в руках чашку, не решаясь из нее отхлебнуть.

— Откуда ты знаешь, что я красива, колдун? Ты же не видишь моего лица.

— Твое лицо прекрасно, так же как и твои руки, твои волосы, твой голос. Ты самая красивая девушка на Тритае.

— Не говори так…

— Ты можешь прятать от меня лицо, но я все о тебе знаю, прекрасная Лаунавээла вэя.

Она вздрогнула, потом помолчала, вздохнула и откинула вуаль.

— От тебя и правда ничего не скроешь.

Белые волосы облаком клубились вокруг нежно-зеленой шеи, щек и лба, длинные ресницы прикрывали лучистые карие глаза, устремленные вниз, желтые губы были подкрашены золотистой помадой.

— Надеюсь, ты никому не скажешь о моем визите, колдун? Я давно не живу под своим именем. С тех пор, как отца арестовали.

— Я не болтлив, — сказал Элигвааль, любуясь ею.

Лауна все-таки отпила из чашки, едва прикасаясь к ней нежными губами.

— Так что? — спросила она, — ты дашь мне приворотное зелье?

— Дам, — хмуро ответил он, — но кто смеет тебя не любить?

— Именно тот, кто мне нужен, — усмехнулась она.

— И ты не в силах от него отказаться?

— Это уже мое дело, колдун.

— Пойми: зелье — это обман. Это не есть любовь.

— Пусть так.

Пусть так. Пусть любит, кого хочет, и живет, как хочет. Ему-то что?

— Тебе придется немного подождать, Лаунавээла.

— Я согласна.

— Садись ближе к огню, скоро все застынет.

— Можно мне посмотреть, как ты будешь варить зелье?

— Варить?

Элигвааль засмеялся. Его и правда считали колдуном! Он взял чашу с водой, поставил перед собой и уставился на воду.

— Как его имя?

— Чье?

— Твоего избранника.

— Это нужно?

— Иначе я бы не спрашивал.

— Коэмвааль.

— И этот Коэмвааль не поддается твоим чарам, вэя?

Лауна посмотрела на него блеснувшими карими глазами.

— Ты хочешь мне польстить, колдун, но делаешь мне больно.

— Прости, — сказал он, — скоро этот Коэм будет только твой.

Он посмотрел на Лауну, потом на воду в чаше и заструктурировал ее на смерть. Вода стала голубоватой и вязкой как масло.

— Ты принесла сосуд?

— Да. У меня фляжка.

Элигвааль наполнил флягу смертельной жидкостью, остальное выплеснул в огонь. Пламя взвилось до потолка как ужаленное. Глаза Лауны расширились от восхищения и ужаса. Дрожащими руками она убрала флягу в боковой карман своей шубы и встала.

— Не ходи в ночь, — сказал он, — ты замерзнешь. Дождись утра.