Елена Федина – Бета Малого Льва (страница 78)

— Тебе получше?

— Конечно. Спасибо.

Они стояли обнявшись, хотя в этом уже не было нужды.

— Я так соскучился! — признался Ольгерд, — мне все время тебя не хватает. С самого детства. И даже когда ты есть — мне все время кажется, что ты уйдешь. Что ты за человек, па? Всем ты всегда нужен.

— Не всем, — усмехнулся Ричард, — и не всегда.

— Она просто забыла тебя, — сказал ему Ольгерд, прекрасно понимая, о ком речь, — честно говоря, я боялся, что всё повторится. Что появишься ты — и всё рухнет.

— Успокойся, — равнодушно сказал отец, — даже если она меня вспомнит, это ничего не изменит. Она меня не любила. Просто у меня был шанс, что она меня полюбит. Ничуть не больше, чем у тебя. Так что не переживай по этому поводу.

Ольгерд оделся, затянул халат поясом, сунул ноги в сапоги.

— У нас у всех был шанс, потому что этот эрх существует только в ее воображении, вернее, он где-то там существует, но это ничего не меняет. У нас у всех был шанс, отец, но ходила она, как привязанная, только за тобой. Если бы ты ее нашел на болоте, а не я, все было бы по-другому.

— Какой еще эрх? — недовольно спросил Ричард.

— С которым она встретилась много лет назад. И любила все эти годы, как туманную мечту. Женщины — странные существа. Удивительно, что она забыла даже его.

— Так ему и надо, — усмехнулся отец.

Они оба нервно рассмеялись.

— Па, вы где остановитесь? — решил уточнить Ольгерд, — ему хотелось, чтобы отец теперь всегда был рядом, — здесь или у Конса?

— К тебе поближе, — сказал Ричард, — не нравится мне все это.

— А Леций?

— То ли шут гороховый, то ли мессия. Я пока не разобрался.

Они говорили долго: о корабле, об экипаже, о том, как готовилась экспедиция, и как возмущались лисвисы… страшно захотелось на Землю. Хоть на денек. В смутной тревоге Ольгерд пришел в свои покои, чувствуя, что они ему уже смертельно надоели. Ему опять хотелось вернуться. Даже не на Землю. В детство. В далекое свое счастливое детство, где можно быть маленьким и слабым и прятаться за спину отца. Где мама сажает на колени и гладит по головке. И где она еще жива.

Ла Кси брала у Кеции уроки вышивания. Смотреть на эту идиллию было забавно. Маленькая служанка старательно объясняла непонятливой госпоже, как прокладывать стежки.

— Ол, это невыносимо, — призналась Ла Кси с виноватой, но счастливой улыбкой.

— Кто же тебя заставляет? — спросил он.

— Я хочу, чтоб ты носил халат, вышитый мной.

— Это большая жертва для меня.

— Даже слишком, — призналась Ла Кси, — но я безумно тебя люблю.

Кеция прошмыгнула к двери. Ольгерд, разумеется, не мог оставить такие слова без ответа. Он целовал Ла Кси до тех пор, пока не понял, что и здесь что-то не так.

— Ол, что с тобой?

Только что он мокрым цыпленком висел у отца на шее, а теперь целует лучшую из женщин. Он думал, что он сильный. А он просто размазня.

— Странно, что ты не помнишь отца, — сказал он.

Ла Кси стала серьезной. Иногда он поражался, какая глубина бывает в ее глазах. Тогда ему казалось, что она помнит все, только притворяется, играет в какую-то свою, непонятную для всех остальных игру.

— Тебе это так важно, Ол?

— Сам не знаю.

Он закрыл глаза. Мысли путались. Ла Кси продолжала целовать его лицо.

— Какое наслаждение любить тебя, Ольгерд.

— Ты слишком часто мне это говоришь.

— Это плохо?

— Это может оказаться неправдой.

— Может быть, это единственная правда, которую я говорю, — тихо сказала Ла Кси.

71

У Леция замок был не такой древний, как у Конса, более просторный, светлый и шикарный. Слуг у него было полно, они с любопытством выглядывали из-за каждого угла и были довольно смелы и даже избалованны. В комнате Ингерды не оказалось камина и каменных стен, драпировка изумрудно-салатовых расцветок успокаивала глаз, все выдвигалось и выкатывалось само, служанка была весела и приветлива. У Конса было тоскливо, у Леция — оживленно и радостно.

— Госпожа прекрасна, — без зависти сказала миловидная служанка, чахленькая, бледная девушка с добрыми голубыми глазами, — она похожа на прекрасную госпожу Ла Кси.

— Ты, случайно, не дочь хозяина? — на всякий случай уточнила Ингерда.

— У хозяина нет дочерей, — улыбнулась девушка, — он подобрал меня в Наверрасе, я лежала под мостом, я думала, что умру, и вдруг увидела белое солнце.

— Ты любишь своего хозяина?

Девушка посмотрела изумленно.

— Я не смею, — проговорила она.

Ингерда поняла, что запуталась в языке и сказала не то слово. Она сказала что-то вроде «влюблена». «А я смею», — подумала она.

Дело шло к ночи. Ингерда надеялась, что, как вежливый хозяин, Леций навестит каждого из своих гостей. Но он так и не появился. Она зашла к Леману и Бредфи. И убедилась, что он был у всех, кроме нее одной. Такая дискриминация ее возмутила. Именно к ней, которая только о нем и думает, он не заглянул.

Смутно представляя себе устройство замка, она пошла искать его сама. Вездесущие слуги подсказали ей, куда идти. Никто ничему не удивлялся. Только старичок у входа в хозяйские покои сказал, что должен доложить о ней.

— В чем же дело, — сказала она резким от волнения голосом, — доложи.

Через полминуты старичок вернулся.

— Хозяин ждет.

И распахнул перед ней двери.

Леций возлежал на круглом ложе, за которым сразу начинался небольшой пруд, переходящий в зимний сад. Из двух скрытых в камнях источников вытекали струйки прозрачной воды. Сам хозяин был в голубом халате, расшитом львиными мордами, под плечом у него лежала подушка, перед глазами — толстая книга. Парик на нем был светлый, не такой, как днем. И лицо его было спокойным и ласковым, не таким, как днем.

— Я думала, ты зайдешь хотя бы поинтересоваться, как я устроилась, — начала она взволнованно.

— Я не посмел, — ответил он просто.

Ингерда совершенно растерялась и замолкла на полуслове.

— Иди сюда, — сказал Леций, — ты же знаешь, я не могу к тебе подойти.

Она села рядом с ним, совершенно не зная, как к нему относиться: как к хозяину замка, что так торжественно принимал их сегодня, или как к прелестному юноше, сидевшему на пригорке с больной ногой.

— Дай хоть посмотреть на тебя, — вздохнула она, — ты все время такой разный.

— Смотри.

Он снял парик. Ингерда поняла, что в ее глазах его не испортит уже ничто.

— Не могу ничего с собой поделать, — сказала она, — все время о тебе думаю… помнишь китов?

— Девочка, — сказал он ласково, — я старый, лысый, хромой аппир, пресыщенный, уставший, неразборчивый в средствах.

— К чему ты все это говоришь? — удивилась она, — я сама знаю, какой ты, — никто не знает, а я знаю. Ты прекрасный, добрый, великодушный и несчастный, как больной щенок. Не бойся, я ничего не хочу. Я просто посмотрю на тебя и пойду.

Они смотрели друг на друга, тихо журчали источники, в прозрачной воде над мозаичным полом проплывали золотые вуалехвостые рыбы, какая-то ночная птичка попискивала из зимнего сада, пахло травой и клевером.