Елена Эйхен – Василиса Прекрасная и царевич (страница 4)

— Тьфу! — мачеха сплюнула. — Нечего тут нежности разводить. Вон сколько работы — а она с куклами возится!

Она швырнула куколку обратно в сундук и захлопнула крышку.

— Василиска! — рявкнула она. — Раз спать не хочешь, марш в сарай! Там мешок зерна — пшеница с рожью вперемежку. Чтоб к утру всё было разобрано! По зёрнышку! А не сделаешь — пеняй на себя.

— Но это же невозможно за ночь…

— Молчать! — мачеха замахнулась, и я невольно отшатнулась, вспомнив утреннюю пощёчину. — Живо в сарай! И чтоб духу твоего в доме не было до утра!

Делать нечего. Я поплелась к выходу, но в последний момент обернулась. Сундук был закрыт. Но я могла поклясться, что из-под крышки выглядывал краешек пёстрой ткани.

Сарай встретил меня промозглым холодом и кромешной тьмой. Я на ощупь добралась до злополучного мешка и села рядом, обхватив колени руками.

Снаружи стрекотал сверчок. Уличный туман был настолько густ, что, казалось, сочился даже сквозь щели между дверными досками. Мистически красиво.

Перебрать мешок зерна за ночь? Это физически невозможно. Даже если не спать и работать без передышки. Да и не видно ничего. Мачеха это прекрасно знает. Она просто ищет повод избавиться от Василисы.

Я прислонилась к мешку и закрыла глаза. Что я вообще здесь делаю? Как я сюда попала? И главное — как отсюда выбраться?

Что-то тёплое коснулось моей руки.

Я вскрикнула и отдёрнула руку. На мешке рядом со мной сидела куколка.

— Как ты…

— Тсс, — куколка приложила крошечный пальчик к губам. — Не надо громко. Мачеха может услышать.

— Но она же заперла тебя в сундуке!

— Материнское благословение не удержать замками, — куколка забралась ко мне на колени. — Я всегда найду дорогу к тебе, если ты будешь помнить обо мне и заботиться.

Я осторожно взяла её в руки. Она была тёплой. Живой. Настоящей.

— Ты можешь помочь с зерном?

— Могу. Но сначала — спи. Ты очень устала. Утро вечера мудренее.

— Но мачеха…

— Всё будет хорошо, Василисушка. Ложись вот здесь, на сене. Я спою тебе колыбельную, как матушка пела когда-то.

Я хотела возразить, но усталость навалилась свинцовой тяжестью. Едва добравшись до кучи сена в углу, я рухнула на неё. Куколка устроилась рядом, и её тоненький голосок запел что-то тихое, древнее, удивительно знакомое…

— Спасибо, — прошептала я, проваливаясь в сон. — Спасибо, что ты есть.

— Спи, милая. Утром всё будет готово.

Темнота накрыла меня, как тёплое одеяло. И впервые за этот безумный день я почувствовала себя защищённой.

Сквозь дрёму уловила звуки снаружи. Скрип калитки. Тяжёлые мужские шаги. Низкие голоса — мачеха и кто-то ещё. Двое? Трое? Слов не разобрать, но интонации тревожные, настороженные.

— … через три дня… — донеслось обрывками. — … дорога… товар…

Голос мачехи — резкий, недовольный:

— … рискованно… дружинники…

Мужской голос — грубый, требовательный:

— … заплатим… молчи…

Я попыталась приподняться, прислушаться, но веки налились свинцом. Сон тянул обратно в темноту. Голоса растворились, превратились в неясный гул…

Проснулась я от скрипа двери. Первая мысль — «кошмар продолжается». Вторая — «как же всё болит».

Я открыла глаза и попыталась сориентироваться. Сарай. Холодный земляной пол. Солнечный свет пробивается сквозь щели между досками. И мешок с зерном…

Стоп.

Я села так резко, что голова закружилась.

Три плетёные корзины стояли рядом с опустевшим мешком, наполненные доверху. Одна — золотистой пшеницей, что сияла в утреннем свете. Вторая — тёмной рожью. Третья — серебристым ячменём, которого вчера вроде и не было.

Сам мешок лежал пустым, аккуратно свёрнутым в углу.

Я подползла к корзинам на коленях, не веря своим глазам. Запустила руки в зерно. Настоящее. Тёплое от утреннего солнца. Идеально рассортированное — ни одного чужеродного зёрнышка, не единой соринки.

— Что за… — прошептала я.

На краю пустого мешка лежала куколка. Обычная тряпичная игрушка. Неподвижная. Безжизненная.

Я схватила её дрожащими руками, поднесла к лицу.

— Это ты? Ты сделала? Но как?

Молчание.

Я осторожно погладила куколку по голове, заглянула в вышитые глазки.

— Ну же! Вчера ты говорила! Я точно слышала! Или мне приснилось?

Ничего. Просто тряпичная кукла в моих руках.

Кажется, я спятила. Перебрала зерно в состоянии психоза и ничего не помню, а теперь разговариваю с игрушкой.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что я подскочила. Инстинктивно спрятала куклу за пазуху.

На пороге стояла мачеха, и по её лицу я поняла: она шла сюда с предвкушением триумфа. Уже приготовила наказание за невыполненную работу.

Её взгляд упал на корзины.

Рот приоткрылся. Глаза расширились. На лице мелькнула целая гамма чувств: недоумение, растерянность, подозрение и, наконец, злость.

Она медленно приблизилась к корзинам. Наклонилась, запустила костлявые пальцы в зерно. Перебирала, пересыпала из ладони в ладонь, словно искала подвох.

Я молчала, прижимая куклу к груди под рубахой. Сердце колотилось так громко, что, казалось, мачеха должна была услышать.

— Кто подсобил? — наконец прошипела она. — Али сёстры твои названые сжалились? Али парень какой заглянул?

— Никто не помогал. Сама я.

Мачеха проверила вторую корзину. Потом третью. Заглянула в пустой мешок, даже вывернула его наизнанку. Потом медленно выпрямилась и повернулась ко мне.

В её глазах плескалась такая злость, что я невольно отступила к стене.

— Ведьма, — прошептала она едва слышно. — Ровно как мать твоя покойная. Колдовство да и только…

Потом будто спохватилась, тряхнула головой.

— Ладно уж, — процедила сквозь зубы. — Коли управилась, ступай в дом. Покушай маленько, а то кто за тебя работать станет, коли ты с голоду ноги протянешь. Да печь выбели, как вчерась велено было. И чтоб к полудню бела была, как снег первый! А не то…

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что посыпалась труха с потолка.

Я осторожно достала куклу из-за пазухи.

При утреннем свете она выглядела совершенно обычно. Пёстрая ткань сарафана. Белая рубашечка. Крошечный платочек. Вышитое личико с румянцем на щеках.

— Спасибо, — прошептала я, не зная, слышит ли меня кто-нибудь. — Кто бы ты ни была. Спасибо.