Елена Евдокимова – Первый глоток (страница 14)
– Я – нет, – рыжеволосый обернулся к товарищам: пожатие плечами, качание головой. – Не вдели мы, – заключил охотник. – Я ж говорю, сомнение нас взяло. А Каррон…
– Кто видел факел после пирушки?
Ватажники молчали.
– Но ведь его должны были охранять. Каждый. Поочередно!
Скрип песка и шелест ветра. «Оч-чередно», – прозвучал с высоты птичий крик.
– Поленились, стало быть, – заключила ведунья и встала. – Небрежение к оберегу, – объявила она. – Особенно, небрежение к оберегу, освещенному Танцем. Да за одно это духи обязаны были вас покарать!
– Они и покарали, – подхватил староста. – И то сказать, освященный Танцем оберег выбросили!
Ватажники озирались. От ведуньи веяло угрозой, сзади роптала толпа, а возле обрыва цепляла глаз пара девичьих сапожек.
– Сидя в поселке, обвинять легко! – прогудел атаман. Его глаза цвета стали сейчас и блестели, как сталь, холодно и неприступно. – А не пожелает ли ведунья выслушать мое объяснение?
Дарини качнула головой.
– Нет, атаман сбежавшей ватаги. Все, что хотел, ты сказал на озерах. А теперь помоги себе и признайся: когда ты заметил пропажу оберега?
Атаман вздернул прикрытый жидкой порослью подбородок, прищурился. Презрение и злоба лились на ведунью через узкий просвет.
«Отопрется, – пронеслось в голове у Людмилы. – И слова, небось, заготовил, пока драпал с озер».
Рядом с ведуньей встал Жаккод:
– Каррон, мы хотим услышать ответ.
Под скалой заскрипели большие скамьи – старейшины спешили поддержать старосту. Площадка для выступлений превратилась в коридор. Одним концом он упирался в атамана, другим выходил к старосте и ведунье. Молчание тяжким прессом придавило скалу. Даже птицы – и те примолкли.
Лицо Каррона дрогнуло.
– В канун похода к Длинному озеру, – сипло проговорил атаман. – Я искал, но его, будто демоны унесли. Одно покрывало осталось.
Ватажники уставились на вожака. Над скалой поплыл гул, тревожный и грозный.
– О духи! – выдохнула Дарини. – Каррон! Ты понимаешь, что содеял? Признайся ты сразу, гнев Повелителей пал бы на тебя одного. Но ты промолчал! И на ватагу обрушилось проклятие. Ты струсил! И нас ждет голодная зима. И, наконец, ты солгал! И тем заставил старосту осудить невиновного.
– Невиновного река отвергнет.
– Из-за тебя духи отвернулись от поселка. Теперь, могут пострадать невиновные.
Каррон оскалился:
– Даже, если они отмечены духами?
Не отвечая, ведунья обвела взглядом собравшихся на скале:
– Жители Грерока! Карая за потерю оберега, Повелители стремились вас образумить. И что же? Вы подняли руку на отмеченную духами. Хуже того, вы осмелились судить ее без ведуньи! Так почувствуйте груз наших забот. Решите сами, как искупить вину. А до тех пор, ни один из отмеченных не заступится перед духами за ваш поселок.
– Ведунья, а что будет с теми, кто вину уже искупил? – рискнул спросить староста.
– Ты о сгинувших на озерах? Их тела не достались огню, а стало быть, дорога к предкам окажется долгой – пока не истлеет последняя кость.
Отвечала ведунья Жаккоду, но смотрела на Каррона. На лбу атамана выступил пот.
– Но староста прав, – продолжала Дарини. – Погибшие вину искупили. Я попрошу духов указать путь блуждающим в безвременье. Но и только.
Ведунья забрала с обрыва Настины сапожки.
– Дарини, – Людмила преградила ей путь. – Спасибо тебе! Спасибо за Настю! Что защитила имя, память о ней!
Вокруг заворчали, негромко. «У ведуньи в поселке имени нет», – запоздало вспомнила Людмила наставление Насти.
– А для чего здесь стояла ты? – Дарини говорила медленно – она хотела быть понятой. – Или наш язык для тебя слишком плох? И не смей ее отправлять к предкам, слышишь! Насти вернется. Духи ее защитят.
Обойдя Людмилу, точно перед ней стоял столб, ведунья спустилась на луг. Окликнуть ее никто не посмел.
***
Ветер подвывал в трубе, рвал кисти с растущей под окном горены. Товен, сгорбившись, сидел у стола. Тут же хлопотала мать, толкла в ступке коренья. Рядом исходил паром пахнущий тиной горшок.
– Зачем увела? – ежась, ворчал Товен. – Ведунья ж вернулась, и сестрица с ней.
Не отвечая, Оли всыпала в горшок содержимое ступки. Мешала долго, бормоча странные, лишенные смысла слова. Наконец присказки кончились и, оставив ложку, мать процедила отвар.
– На-ка вот, выпей!
– Гадость, небось?
– А ты нос зажми и давай-ка до дна. Лихорадка тебя бьет, аль не чуешь?
Товен скривил рот, но покорился. Оли следила за сыном до тех пор, пока пустая кружка не стукнула о стол.
Перебравшись на кровать, Товен закутался в одеяло:
– Холодно. А вода, между прочим, еще холодней. И зачем отец так?
– А затем! – один за другим Оли завязывала мешочки с травами. – Чтоб тебя, дурака, сиротой не оставить.
– Ну, ты скажешь!
– И скажу! Сдается мне, сегодня одним пловцом дело не кончится.
Товен даже зубами стучать перестал:
– Думаешь, ватажники врут? Думаешь, ведунья…
Оли всплеснула руками:
– Нет, люди, вы только на него поглядите! Перья собрал, а ума не нажил. Сестра-то твоя смекалистей оказалась. Жаль, прыти ей не достало. А все-таки отцу помогла.
Товен сбросил одеяло:
– Так чего мы сидим? Обратно бежать надо!
– Ку-уда? – словно птица над выводком, Оли нависла над сыном. – Под руку попасть захотел? У ведуньи она хоть и тонкая, а след на всю жизнь оставит. Сиди!
– Ага, счас! А пальцами тыкать начнут? Струсил, скажут, спрятался.
– Да спрятался. Одна, вон, не успела, так в реке искупаться пришлось.
Товен набычился:
– Все равно пойду. Дверь запрешь – в окно вылезу.
– Ну и лезь! Все бы вам – демонам мать изводить. – Оли повесила мешочки на крюк и вдруг смягчилась: – Давай хоть куртку тебе принесу. На заднем дворе проветривается.
– Только ты побыстрей.
Мать вышла. Товен потянулся за одеялом, но передумал. Холод отступил. Мягкое тепло обволакивало тело, заглушало мысли.
– Как дурак, – зевая, пробормотал Товен. – Выскочил, ляпнул, удрал…
Тихо прошуршав, открылась входная дверь. Оли бросила куртку на табурет, подошла к кровати.
– Как дурак! – лежа поверх одеяла, повторил Товен и засопел.