Елена Джейхан – Память плоти. Психологический детектив (страница 11)
– Вчера я был у друга… прекрасная семья, отличный день, даже… выпить не хотелось.
Группа покивала, так как оценила забавное определение Вадима: «Действительно, отличный день!»
– Там была женщина, неприятная такая, знаете, которая все знает, всех судит…
Группа улыбалась: большинство из присутствующих были из тех, кого жестоко судили и/или тех, кто сам судил всех и каждого. Эта тема была популярной: у алкоголиков всегда были свои значимые отношения с гордыней.
– Так вот, я и говорю, неприятная женщина. Хотя кто я, чтобы ее судить? Я ее не знаю… может, она оказалась бы приятной в каком-то другом случае… может, выпила лишнего… не знаю я. Она нападала на всех зависимых, говорила, что всех сажать надо, и я… в общем, я не справился с гневом.
Группа сочувственно молчала: каждый из присутствующих слышал в свой адрес всякие пожелания, в основном от «чтоб ты сдох» до «дорога тебе в ад». Участники пригорюнились. Вадим продолжал:
– Я ее фашисткой назвал… но она ведь такая же, как мы… там трагические обстоятельства: ребенок, муж… не хочу пересказывать. Она также в «тюрьме», и никого рядом… одиночество такое!
Это группа тоже понимала, как понимала и то, что этот круг света по воскресеньям был часто их единственным местом, где каждый из них хотя бы на время был избавлен от боли никомуненужности, где рядом с каждым был другой. С каждым: даже с доведшим семью до отчаянного побега в неизвестном направлении Максимом, даже с убившим по пьяни в ДТП и отсидевшим Русланом, даже с бомжихой Розой, которая на каждом собрании сообщала: «Срок трезвости – один день».
Казалось, даже мертвые солдаты, те, четырнадцать из первого списка людей, которым причинил зло Вадим, сочувственно молчали.
– Спасибо, Вадим!
– Спасибо!
– Спасибо, Вадим, что поделился!
Все воскресенье той, за кого так горячо переживал Вадим, тоже было тревожно. Она рано уехала от друзей, с которыми почувствовала себя неловко, и, вместо дома, завернула на работу. Здание на набережной Академика Туполева встретило ее гулкими пустыми коридорами, тихими кабинетами и не работающим по воскресеньям буфетом. Она зарядилась кофе и иностранной шоколадкой из автоматов и приступила к чтению материалов по делу Терлецкого. Повестки были разосланы, и начало следующей недели грозило быть напряженным. Следователь Воронкина перечитала информацию, собранную по семье потерпевшей, по сотрудникам клиники, написала пару служебных имейлов, в том числе СоложЕницыну с просьбой о содействии с семьей олигарха и Араеляну с «волшебным пенделем», в котором он, скорее всего, не нуждался. Лидия шуршала листками, мысли ее текли плавно, но вяло: «И в чем мотив? Зачем полуживую женщину куда-то тащить? Может, выкуп? Или зачем-то нужно было спрятать ее труп? Зачем?»
В этом странном деле у Лидии не срасталось ничто с ничем: «Если она была нужна живой, то зачем? Деньги? Месть? Сексуальный интерес? Способ воздействия на Терлецкого? Может, убивать ее к клинике почему-то было не с руки? Надо порыться в ее жизни до того…» Она полистала справочные материалы, оказывается, потерпевшая уже была замужем. «Ни хрена себе! В двадцать семь уже второй брак: торопилась девушка, наверное, товарный вид потерять боялась. Впрочем, срок давности с развода семь лет… Нет, не греет!» Лидия отвлеклась от семейно-амурных дел потерпевшей и взглянула на список сотрудников клиники «Гиппократ». По общему мнению, Лаура была фантастически привлекательной… неужели настолько, чтобы ее полумертвой трахать? Лидия брезгливо поморщилась: после стольких лет работы с темными сторонами человеческой натуры она все еще сохраняла неравнодушие в таких случаях, как этот: «Бедная женщина, воспользоваться таким беспомощным состоянием… только мужики на такое способны… да, они на все способны».
Лидия с неприязнью вспомнила вчерашнего мужчину, который ей сначала даже понравился своей деликатностью, хотя она в этом не признавалась даже себе. «Впрочем, как и все они… с гнильцой… алкаш». Она даже вытерла руки гигиеническими салфетками, как бы стирая с них след взаимодействия с неприятным типом. Раздался звонок. Она с недоумением, а потом и с осуждением смотрела на экран мобильного: там висел звонок от этого самого неприятного типа, который был записан у нее в контактах как В., друг Солдатенкова.
В то время как Вадим дважды набрал ее номер с мыслью извиниться и загладить «зло, которое причинил», она смотрела на экран и думала: «Нет, больше никогда, никаких знакомств, дружб, любовей, брака, теперь только дело». А телефон звонил и звонил. Тогда она сбросила звонок. «Если теперь не дойдет…» Но до В., друга Солдатенкова, видимо, что-то дошло, и звонки прекратились.
Зато понедельник начался для Лидии волшебно. В кабинет ее прямо с утра постучал с раскрасневшимися щеками Араелян: он притащил небольшой букетик ландышей, и их запрещенный, а потому вдвойне приятный аромат размягчил «каменное сердце» Лидии. Она даже с некоторой забытой женской заинтересованностью рассмотрела стройную фигуру Иннокентия: «Клеится, что ли?» По всегдашнему смущению Араеляна она так и не поняла, были ли ландыши знаком его робких ухаживаний или благодарностью за оперативное оформление постановления об экспертизе. Лидия ничего не стала бы исключать и отнеслась к коллеге подчеркнуто доброжелательно. Они даже немного посплетничали, и Воронкина решила, что если ее спросят, как она относится к кандидатуре Араеляна на место заведующего подразделением, она его поддержит.
Дальше все шло ужасно. Веселый полковник вызвал ее, когда уже сложилась первая неприятность: Терлецкий не явился на допрос, чего она, в общем-то, и ожидала, но, к ее разочарованию, ни запланированная Галина, ни ожидаемый Георгий, дети Терлецкого тоже так и не появились в указанные 11:00 и 12:00. Перед обедом Воронкина вызвонила СоложЕницына, и тот обещал дать информацию в течение часа.
Взвинченная бездарно потерянными часами и явным пренебрежением к государственным органам, она обдумывала месть всему семейству, но все вылетело из головы, когда в кабинете Веселого полковника она увидела знакомого типа по имени В., друг Солдатенкова. Он сидел в идиотском старомодном костюме перед начальством, и они явно что-то весело обсуждали до ее прихода.
– Вот. Вадим Александрович Ялов, наш новый психолог-эксперт, прошу любить и жаловать. А это наша звезда, можно сказать, местного разлива… шучу, шучу… Лидию Ионовну и в Министерстве знают, грамотный следователь. Старший. Будете работать вместе, под руководством Лидии Ионовны, она вас и обучит нашей специфике: ждем от подключения психолога серьезного прорыва в нашей работе.
Если бы начальник не был так озабочен высшими материями, он, разумеется, уловил бы совсем неожиданные в этой ситуации эмоциональные состояния Ялова и Воронкиной. Вадим смотрел на Лидию с обреченностью: он понял, что решение об их совместной работе начальством уже принято, изнасилование неизбежно, надо лишь минимизировать потери. Но в поведении Лидии еще видна была надежда избавиться от этого типа: в том, как она держала спину, в том, как сжала зубы и задержалась у начальства, когда Вадим вышел. Но даже ей ничего не удалось: веселый босс при малейшей попытке с ее стороны оспорить решение перестал быть веселым, он включил начальника по полной, и Лидия вышла из кабинета чуть не строевым шагом.
Она с неприязнью отвела Вадима в свой кабинет и велела ему слушать запись допроса Терлецкого с минимальным комментарием:
– Жена этого влиятельного человека лежала в клинике, в коме, ее похитили, это допрос по горячим следам.
– И? – Вадим не понял, чего хочет от него эта женщина.
– Что «и»? Слушайте, анализируйте, что вы там у себя делаете? Мне доложите о результатах. Часа вам достаточно?
– А что анализировать?
– Вам виднее, раз к нам на работу устроились.
– Мне обещали, что введут в курс дела.
– Вы вообще представляете, чем мы тут занимаемся?
– Расследованием преступлений.
– Совершенно верно. Вы будете частью этого процесса. Наша задача – собрать факты, сопоставить эти факты, выявить злоумышленника и подготовить дело к суду. Вопросы есть?
Вадима затошнило. Подработка, которую ему сосватал друг друга его друга и которая казалась интересным приключением, в руках неприятной женщины превратилась в зону повышенной опасности. Главная опасность, на которую среагировал Вадим, была не в том, что Воронкина, сто процентов, «прожует его и выплюнет», лишив необходимых денежных средств, а в том, что он облажается и не сможет выполнить возложенные на него обязанности, потому что никто не снизойдет к нему для того, чтобы объяснить, в чем же эти обязанности заключаются. Он вздохнул, кивнул и, как собака показывает брюхо в знак признания другого пса своим командиром, послушно присел боком к столу, чтобы «пойти неизвестно куда и принести незнамо что».
Воронкина заценила демонстрацию слабости и подчинения:
– Вам поставят стол где-нибудь. Поаккуратнее здесь.
– Извините, а я могу присутствовать на допросах? Посмотреть документы по делу?
– Если я сочту это целесообразным.
Хлопнула дверь из кабинета. «Ну надо же, как будто судьба сталкивает меня с этой неприятной женщиной… и теперь не извинишься, что фашисткой назвал. Ну, люди везде люди… как-нибудь разберемся». Вадим ткнул пальцем в начало записи и услышал четкий голос Воронкиной: «Шестое июня две тысячи восемнадцатого года, одиннадцать десять. Предварительный допрос свидетеля Терлецкого Давида Иосифовича по делу о похищении Терлецкой Лауры Михайловны ведет старший следователь Воронкина…»