Елена Дымченко – Житие борзого. Повести и рассказы (страница 5)

– Ах ты, ублюдок, ещё не сдох? Живучий гад. – услышал он тот самый грубый голос, который давно уже его тревожил.

Мужик говорил с трудом, запинаясь на каждом слове. Казалось, он захлёбывался собственной злобой.

– Значит, Анька, выходила тебя, стерва. Ну и стерва!

Мужик вдруг пошатнулся и чуть не упал, потеряв равновесие, но с трудом справившись со своим огромным, непослушным телом, он выпрямился и, прислонившись к косяку, грязно выругался.

– Папа! Папочка, не бей его, пожалуйста! Дрожащий голосок был на грани срыва, он звенел и в нём было столько боли и отчаянья, что Коротай зарычал громче. Светловолосая девочка лет двенадцати, слишком маленькая и тщедушная для своего возраста, вбежала в сарай и резко остановилась, не решаясь близко приблизиться к отцу. Её глаза были полны слёз, губы дрожали, худенькие руки тряслись – она очень боялась его, особенно в те дни, когда он был пьян.

Трезвый он был мрачен и молчалив. Бывало, что за весь день от него никто не слышал ни слова. Её он почти не замечал. Когда Анюта была совсем маленькой, пухленькой, розовощёкой крошкой с парой тоненьких, смешных косичек, она иногда смело забиралась к нему на колени и старательно пыталась пухлыми ладошками разгладить его всегда собранный в морщины жёсткий лоб. Ей это удавалось на какое-то мгновение, но стоило убрать руки, как морщины снова возвращались на место, делая лицо отца таким неприветливым и недобрым. Тогда эти её попытки иногда даже развлекали его. Он смеялся, и глаза его улыбались, что делало отца моложе и красивей.

Но те времена давно прошли и она уже давно не видела, чтобы отец улыбался. Морщины на его лбу стали резче и глубже, и её ладошки уже не смогли бы их разгладить. Он стал пить, сначала понемногу, но очень быстро втянулся и неделями глушил водкой какую-то свою неизбывную тоску. В эти дни он будто зверел. Глаза его мутнели на почерневшем лице, казалось, что он становился слеп. Он как будто взрывался чёрной яростью и она неистовой лавой истекала из самых глубин его тёмной души.

В эти дни он ненавидел всё и всех и ждать от него сострадания было бесполезно, ярость делала его слепым и глухим. Матерно ругаясь, он вваливался в их затаившейся в страхе дом и беда была тому, кто попадал под его пьяную, тяжёлую, мужицкую руку. Чаще всего он отводил душу на своей рано постаревшей, слезливой жене. Анюта в такие чёрные дни старалась отцу на глаза не попадаться, благо, что он редко вспоминал про дочь.

После такого запоя, несколько дней промучившись тяжёлым, жестоким похмельем, отец становился угрюм и молчалив. Иногда, правда, это бывало очень редко, приходя домой, он, отводя глаза, воровато совал ей в руку шоколадку или иную сладость. Он, как будто стыдился своего доброго порыва. Слова благодарности застревали у неё в горле. В такие моменты ей хотелось подбежать к нему как раньше, забраться на колени и разгладить руками его глубокие морщины, увидеть забытую улыбку в глазах. Но она не смела, никогда не смела. Анюта очень хотела любить его, но он ей этого не позволял.

В один из таких трезвых дней он и привёз этого большого, невероятно красивого и совершенно беспомощного пса, а через неделю опять запил по-чёрному и начисто забыл про собаку.

Анюта всегда была равнодушна к собакам. В их посёлке они были маленькие, кривоногие и неказистые. Собираясь стаями, они слонялись по деревне, иногда, как будто взбесившись, неистово брызгая слюной, облаивали случайных прохожих, сатанея от собственной смелости. Поодиночке же они были тихи и пугливы. Девочка не обращала на них особого внимания и не испытывала никаких нежных чувств.

Когда отец, внёс эту собаку в сарай и осторожно уложил на солому, она сначала просто боялась подойти близко, но уходить ей почему-то не хотелось.

Пёс был такой огромный, как телёнок. Он лежал без малейшего движения и только еле слышное дыхание говорило, что он жив.

– Голову он расшиб, видишь кровь? Может выживет, хотя вряд ли. Ты присмотри за ним, дочка. – такой длинной фразы она давно уже не слышала от отца.

Он ушёл, и они остались вдвоём – огромный беспомощный пёс и маленькая девочка, в чьих слабых руках находилась теперь его жизнь.

Выждав немного и убедившись, что собака не пытается тут же вскочить и загрызть её, Анюта стала предельно осторожно, маленькими, несмелыми шажками приближаться, готовая в любой момент сорваться и спастись бегством. Пёс лежал так же неподвижно, как и прежде. Ей понадобилось почти пятнадцать минут, чтобы преодолеть расстояние в пять шагов, разделявшее их. Пёс не двигался. Зная, что вряд ли он бросится на неё с закрытыми глазами, она не отрывала встревоженный взгляд от закрытых век собаки, но они даже не вздрагивали. Коротай был без сознания.

Преодолев, наконец, это расстояние, она встала совсем рядом и стала смотреть на него. Она вдруг забыла свой страх, красота собаки поразила её. Всё в нём понравилось девочке сразу: длинная, узкая голова; крупный чёрный нос, до него хотелось дотронуться – он, наверно, мягкий и гладкий, и невероятно длинная спина.

«Какой он, должно быть, высокий, когда стоит, и ноги такие длинные, удивительно!»

Но больше всего ей понравилась его псовина – такая белая и густая. На горбатой спине она кудрявилась коротким упрямым завитком, на задних ногах завивалась кольцами и была на удивление длинной. Осторожно кончиками пальцев, прихватив одну прядку, она оттянула её настолько, насколько хватило её решимости. Такой длинной шерсти она не видела ни у одной собаки. На голове и лапах, шёрстка была коротенькой, плотно прилегала и казалась атласной. Набравшись смелости, дрожащей рукой она слегка коснулась завитков на его спине, они были упругими и в то же время мягкими. Пёс не шевелился. Не отрываясь, она тревожно наблюдала за его веками, готовая в любой момент отскочить, а сама рукой осторожно провела по его телу.

Убедившись, что это безопасно и совсем осмелев, она лёгкими, едва ощутимыми движениями всё гладила и гладила Коротая.

И с этих пор всё своё свободное время она проводила с ним. Анюта уже не боялась его. Маленькие проворные пальчики выбрали все доступные репейники из его псовины, осторожно прядку за прядкой, разобрали и расчесали свалявшуюся шерсть.

Часами она сидела рядом и любовалась им, тревожно прислушиваясь к дыханию, и, слыша буйные выкрики запившего опять отца, боялась только одного – страшного в запое отца, который, обнаружив собаку, мог избить и искалечить Беленького, так любовно теперь она называла его. Слёзы тревоги и страха капали ему на морду. Девочка чувствовала себя спокойнее, находясь рядом с ним, ей казалось, что она сможет каким-то образом защитить и уберечь несчастного пса.

Всё чаще и чаще Беленький открывал мутные пока глаза. Он много пил и с жадностью ел всё, что она ему приносила. С каждым днём он становился крепче и уже подымался, и, пошатываясь, ковылял по сараю. Он явно грустил, часто и тяжело вздыхал, а последнее время она стала замечать в его больших, тёмных глазах что-то другое.

Это сильно пугало Анюту, так как нечто подобное она часто видела в глазах отца, в самые тяжёлые, запойные дни. Это же выражение, она один раз видела в глазах кошки Дуськи, когда соседский пёс загнал ту в угол и она, не имея возможности убежать, злобно и затравленно смотрела на него, изогнувшись для защиты и гневно шипя.

Когда Анюта приходила в сарай, Беленький не вскакивал и не вилял хвостом, как бы это делала любая другая собака. Он просто поднимал свою грациозную голову и внимательно смотрел на неё и только по еле заметному движению хвоста, которое никак нельзя было бы назвать «повиливанием», можно было понять, что он всё-таки рад её видеть. Это немного обижало Анюту, но и вселяло невольное уважение к нему. Он позволял себя гладить, но удовольствия от этого явно не испытывал. И всё равно, несмотря на такое странное, не собачье поведение она с каждым днём привязывалась к нему всё сильнее.

Ей очень хотелось доставить ему радость и выпустить из сарая во двор, может быть тогда, казалось ей, это пугающее, затравленное выражение покинет его глаза. Часто она заставала его лежащим возле двери и видела укор в его глазах, но отец всё пил и пил, и конца этому запою было не видно. С каждым днём он зверел всё больше, и попадись ему сейчас Беленький – последствия могли быть самыми страшными. Счастьем было то, что за всё это время отец ни разу не заглянул в сарай. Одна мысль о такой возможности повергала девочку в отчаянье.

Она понимала, что держать такую собаку всю жизнь взаперти нельзя, видела, как он страдал. Ему бы побегать и просто подышать свежим воздухом, но надо было подождать, пока отец придёт в себя. И она ждала.

И вот случилось то, чего она боялась больше всего. Дверь сарая распахнута и пьяный отец там. Бросив недомытую тарелку, охваченная паникой, она опрометью бросилась к Беленькому.

«Он убьёт его, убьёт!» – эта мысль, как молот стучала в её голове.

Влетев в сарай, и сначала не видя ничего в полумраке, полная самых плохих предчувствий, Анюта остановилась:

– Папа! Папочка, не бей его! – горло судорожно сжалось и, с трудом переводя дыхание, заломив тонкие, худые руки, она сделала несколько несмелых шагов в темноту сарая.

Никогда раньше она не посмела бы слово сказать против отца, но сейчас она боялась только за Беленького и этот страх придавал ей необычную смелость. При одной мысли, что грубый, кирзовый сапог отца может принести боль её питомцу, у Анюты от гнева темнело в глазах. Может быть, впервые в жизни она почувствовала растущую в душе ненависть к этому человеку, которого она всегда боялась. О боли, что он мог причинить ей, она не думала в эти минуты.