Елена Добрынина – Восемь дорог Желтого источника (страница 49)
Когда же она осмелилась открыть глаза, то обнаружила себя в таком странном месте, что кровь стыла в жилах: небольшая комната из черного нефрита, совершенно пустая. Лишь на одной из стен висит огромное зеркало, тоже черное. И что-то клубится, шевелится в его недрах.
Госпожа Дин, страшась, приблизилась к нему, заглянула в темную глубину — и волосы зашевелились на ее голове: оттуда смотрела на нее она сама, обнаженная, с распущенными волосами, прекрасная и пугающая. Молочная кожа отражения сияла, словно белая лилия в лунном свете, волосы блестели, будто были покрыты лаком, алые губы казались выпачканы кровью. Но страшнее всего были глаза — бездонные, как сама Тьма, смотрящие с сытой, почти благодушной издевкой.
Существо в зеркале улыбнулось манко, провело руками по нежным плечикам, слега сжала грудь, дразнясь и завлекая, огладила бедра.
— Разве ты не хороша, Сяомин? — спросила она девушку, и давнее имя в устах этого создания прозвучало особенно гадко. — Ведь красота, действительно, может лишать воли, так пользуйся, почему нет?
С этими словами жуткая красавица протянула ей невесть как оказавшийся в руках черный мешочек, будто из воздуха вынула.
— Ну же, смелее, — засмеялась она и нижнюю губку прикусила, став еще привлекательнее, еще опаснее.
Госпожа Дин приблизилась, смотря лишь на плотную переливающуюся мглу в белых ладонях, запустила пальцы в ее недра и схватила один из холодных металлических слитков. Наугад, не думая, лишь бы только побыстрее оказаться от этого существа подальше.
Она не успела. Тонкие сильные пальцы вдруг ухватили одежду на ее груди, дернули на себя. Ярко-красные губы резко прижались к ее собственным, обжигая неживым холодом — и разлились-распались темно-золотым мерцающими потоком, как и вся фигура отражения вместе с зеркалом, комнатой и всем, что ее окружало. Этот поток подхватил ее и понес, словно щепку, во Тьму все дальше и дальше.
Она уже не боялась и совсем не мерзла. Даже с отстраненным любопытством осмотрела табличку.
«Великолепие».
Вспомнились алые врата, горящие ярче пламени, заметные, красочные, лучезарные. Вспомнился дорогой красный шелк и сверкание драгоценностей, краска для губ и румяна. Вожделение в устремленных на нее взглядах. Молочная сладость фигуры в отражении и кровавые губы…
Госпожа Дин рассмеялась устало и печально: «Все одно к одному. Олень не станет лошадью, если спилить ему рога. Значит, не стоит и пытаться…»
И когда воды Желтого источника схлынули, а мрак рассеялся, уступив место стенам Главного Дворца во владениях Владыки Преисподней, она уже смирилась с неизбежным. Единственным, что мешало ей воззвать к Янь-вану в этот самый момент, было то, что в зале она оказалась не одна.
«Сяомин?» — «Госпожа Дин?»
Глаза сначала выхватили из полумрака силуэты — белый и синий, лишь потом она узнала их: господин Рэн — он подошел совсем близко и предложил свою помощь и господин Синь — то замер в нерешительности, но смотрел встревоженно.
«Как на благородную смотрит. Глупенький…»
— Ты в порядке?
Она встала, опираясь на протянутую руку.
— Все хорошо, — нервное хихиканье сорвалось с губ само собой. Она улыбнулась игриво и тайком показала варвару свою добычу.
Он нахмурился.
«Ты упомянула, то хочешь перемен, но эти врата лишь подтолкнут тебя…»
Она не дала ему договорить — протянула руку и ласково погладила по плечу.
— Знаю, знаю… Я передумала. То был каприз — плывущие облака и утренняя роса. Прощай, Жадный волк… и прости…
Рэн не стал ни останавливать ее, ни отговаривать. Но складка между бровей его так и не разгладилась. Она отметила это мельком — и тут же позабыла, потому что глаза ее смотрели вовсе не на него.
Ноги несли ее дальше, к тому, кого она столько дней избегала. Ну что же… Сейчас ей предстоит увидеть, как наивное восхищение в его глазах сменится презрением, как разольется в них душной горечью разочарование. Пусть… какая теперь разница?
— Вы приняли за яшму осколок черепицы, Синь-лан.
Щеки его слегка порозовели от смущения, ореховые глаза, опушенные черными ресницами, смотрели почти с благоговением. В этот миг он казался совсем юным.
«Мальчик… чистый, доверчивый», — с болью подумалось ей.
— Нет, — произнес он убежденно. — Если вы яшма, то яшма эта рождена в Персиковом саду…
Она не сдержалась: пальцы сами потянулись к его щеке, и она помедлила немного, перед тем как коснуться его лица, словно боялась запятнать этим прикосновением.
— Я куртизанка… распутная девка, — она улыбнулась через силу, готовясь к тому, что он оттолкнет ее.
Но в глазах его, цветом напоминающих дикий мед, отразилась печаль.
— Я знаю, кто вы, — сказал он просто. Она вздрогнула, ожидая того, что последует за этой фразой, — Воплощение богини искусств и фея. Вы не переубедите меня в обратном.
И прежде, чем она рассердилась, продолжил, торопясь и слегка сбиваясь.
— Однажды мне посчастливилось видеть вас и слышать вашу игру на празднике Середины Осени. С тех пор я убежден в этом. Я был тогда раздавлен, почти убит, но глядя на вас, слушая вас, я забыл обо всех невзгодах. Эта мелодия до сих пор со мной. Я помнил ее даже здесь, у Желтого источника. Свое имя забыл, а ее — помнил.
Как вы играли, госпожа… ваш сицзюнь пел о вечном, о любви, о красоте, о светлой печали, о расставаниях и встречах, о гармонии и мире. Не ваша вина, что в это время толпа раздевала вас глазами. Они не видят, не способны понять… Вы — небожительница, случайно попавшая в грубый земной мир. Никакая грязь не прилипнет к вашим стопам.
Он говорил так горячо, искренне. А в конце и вовсе опустился перед ней на колени и поклонился, словно она, и вправду, была святой.
Госпожа Дин замерла, не дыша.
«Что он делает, сумасшедший? Разве может хоть кто-то думать так?»
— Простите их, госпожа. Тех, кто считает иначе… Души из слепы. — он вновь поднял на нее глаза. Она нашла в них мольбу и отчаяние. — Я всего лишь простой целитель, но если я могу хоть что-то для вас сделать…
Он слегка вздрогнул, будто вспомнив что-то, а потом достал из рукава и протянул на раскрытой ладони золотой слиток.
— Если хотите…
«Целитель…»
Она смотрела попеременно то на узкие изящные ладони, которые умели продлевать жизнь, а не отнимать ее, то на иероглиф «Тайник» на табличке.
— Рэн-лан сказал, этот путь хорош, чтобы затаиться и не привлекать к себе внимания. Может, вы захотите как-нибудь распорядиться им?
Она смотрела в его глаза, кажущиеся сейчас почти золотыми — и ощущала, как где-то в груди становится теплее, как это ощущение вытесняет из тела холод, как исчезает комок в горле, который не давал говорить и дышать.
— Встаньте, Синь-лан, — попросила она приветливо.
И когда он поднялся, улыбнулась так нежно, как только умела, и коснулась его губ своими, ласково, трепетно. Он, ошеломленный, встретил ее поцелуй так бережно, словно вся она была тоньше шелковинки и хрупче лепестка жасмина. На вкус его губы были как дивный горный родник. И она не помнила, когда еще испытывала такое блаженство и умиротворение.
— Спасибо, — шепнула она, прерывая поцелуй, — никто не делал для меня большего. Никто не обнимал мою душу.
Она взяла его руки в свои и, повинуясь порыву, расцеловала их, благодарно и кротко.
Решение пришло внезапно — и она чуть не засмеялась от простоты его и легкости.
— Спасибо, спасибо, — говорила она, глядя в глаза, ясные, словно осенние воды, — пусть мой дар принесет тебе счастье.
Потом сделала шаг назад, улыбнулась, крикнула «Владыка, взываю к тебе!» и разломила табличку.
А он непонимающе смотрел на свою ладонь, на золотой гладкий слиток и иероглиф «Великолепие» на нем.
— Зачем же?.. — только спросил он.
— Я хочу покоя, — ответила она, смотря на то, как сияющая печать со знаком «Тайник» появляется на ее руке, и продолжила, глядя на него с нежностью: — Хочу стать достойной тебя. Если когда-нибудь мы снова увидимся… и даже если нет.
Проводить себя она не позволила, побоялась, что расплачется от переполняющих ее чувств. Светлых, да удивительно светлых, и все же… Интересно, когда-нибудь он поймет, что именно для нее сделал? Что, сам не зная того, уберег от опрометчивого решения?
Перед вратами Иллюзий она остановилась и некоторое время разглядывала их: простые, с облупленной зеленой краской, удивительно… никакие. Посмотришь — и не вспомнишь. Именно то, что надо.
Во Тьму за аркой она шла, зажмурившись, наугад. И открыла глаза только тогда, когда различила за смеженными веками свет; и удивительно приятный голос, напоминающий чем-то тот, другой и потому вдвойне располагающий, зазвучал одновременно отовсюду. Он лился с небес, сочился из самой земли и рождался внутри нее, будто там натянуты были звонкие струны. Она внимала этому голосу и незаметно перебирала пальцами, желая запомнить, запечатлеть его мелодию.
— Здравствуй, дитя, — сказал он ей. — Ты готова сделать свой выбор? Что ты предпочтешь: идти дальше или родиться снова?
Лишь одно биение сердца она колебалась. Заманчиво, очень заманчиво. Но начав сначала, не совершит ли она прежние ошибки? Не придет ли туда, где стоит сейчас?
— Я хочу идти дальше, — ответила она, и тепло внутри нее подтвердило, что она выбрала правильно.
— Тогда тебе придется что-то отдать. Такова плата, — произнес Голос. — Ну-ка, подумаем, может, талант к музыке или…