Елена Дейнега – Слово (страница 16)

– А теперь – скажи мне, пожалуйста, что именно тебя тревожит?

Лея попыталась начать рассказ, но не смогла: её губы чуть приоткрылись, затем дрогнули и сомкнулись в тонкую полоску. Пальцы безостановочно перебирали друг друга, а взгляд бегал по силуэту Генри и палате. В конце она опустила голову и тихо произнесла:

– Не могу…

Пару минут они просидели в молчании, после чего Генри спросил:

– Не так давно ты пожаловалась мне на какой-то сон… А ещё я заметил, что тебе очень сложно говорить об отце. Скажи мне, пожалуйста, твои переживания как-то связаны с чем-то из этого «списка»?

– Да. – Лея не меняла положения своей головы. – Связаны.

Потом всё вокруг снова погрузилось в тишину и тогда Генри понял, что информацию из своей пациентки придётся вытягивать по мельчайшим кусочкам. Он еле слышно вздохнул.

– Лея, я понимаю, что наш разговор приносит тебе боль… Но я действительно хочу помочь тебе разобраться со своими чувствами. Может быть, начнём с того, что ты расскажешь мне про свои сны? Как давно они преследуют тебя?

Лея медленно подняла голову и посмотрела на него глазами, влажными от слёз.

– С тех пор… Как это случилось. С того самого дня.

Генри не нравилось, к чему идёт их разговор, но и останавливаться было уже слишком поздно. Тогда он решил уточнить:

– С… Какого такого дня? Можешь объяснить мне, пожалуйста? – психолог слегка нахмурился.

Лея молчала. Отвернула голову в сторону, долго смотрела в противоположную стену. Генри слышал каждый её вдох и выдох: медленные, тяжёлые, неестественно громкие звуки. Теперь к хаотично шевелящимся пальцам прибавилось частое покусывание нижней губы: верный признак того, что внутри этой маленькой девочки разгорается нешуточное противоборство. Она думала, взвешивала, оценивала. Возможно, где-то в глубине души надеялась на то, что Генри устанет ждать и уйдёт, но этого так и не произошло: он оказался чересчур терпеливым. Молчание кончилось. Лея нашла в себе мужество и начала говорить: неспешно, осторожно, то и дело переходя на шёпот.

– Это случилось около года назад… В тот вечер отец пришёл домой пьяный. Очень пьяный. Он… Он начал кричать на маму, а потом… Потом перешёл на меня.

Её голос дрогнул, и она замолчала, собираясь с силами.

– Он никогда раньше не поднимал на меня руку. Но в тот раз… В тот раз всё изменилось. Я даже помню, что от него чем-то воняло… Потом мне сказали, что так пахнет от всех пьяных людей… – Лея замолчала, потом вспомнила ещё что-то, продолжила: – Мама пыталась поговорить с ним, но он не хотел её слушать. О-он…

После этого её поза приобрела черты той напряжённости, с которой не так давно вышло расстаться, а взгляд будто бы потускнел и уставился в пустоту. Пару раз Лея чуть вздрогнула, но больше ничего так и не произнесла. Генри размышлял: подобные ситуации для него новыми не были, и истории эти он слышал достаточно часто. Проблема заключалась в другом. Как специалист, работающий с детьми, он должен уточнить, не повторялось ли нечто подобное в дальнейшем и не заходило ли дальше описанных событий. Но как психолог…

Как психолог Генри прекрасно осознавал, что продолжать разговор больше нельзя: у каждого человека есть определённая черта, дальше которой воспоминания превращаются во вскрытие старых шрамов. Они подошли к ней слишком близко, возможно даже – начали делать первый надрез.

«А ведь мы собирались её выписывать…» – с сожалением подумал Генри, опираясь подбородком о сложенные в замок руки, поставленные локтями на колени.

Данную мысль он обговорит со Стивеном на следующий день. А сейчас необходимо найти что-то, что поможет ему грамотно выйти из сложившейся ситуации.

– Что ж… – начал Генри. – Это событие и вправду… Ужасное. Я должен выразить тебе большую благодарность за то, что ты поделилась своими переживаниями со мной. – он опустил руки и выпрямился, параллельно с тем делая короткую паузу. – Кроме того: я предлагаю вернуться к данному разговору чуть позже, поскольку вижу, что тебе тяжело.

Лея попыталась сделать кивок, но получилось как-то неуверенно. Она начала тереть глаза: на них вновь выступили капельки слёз. Небо за окном продолжало темнеть, тени на стенах становились длинней, причудливо переплетаясь между собой, сумрак окутывал палату мягким одеялом.

– Вы, вроде бы, про сны у меня спрашивали… – тихо сказала Лея.

– Можешь не говорить, если не хочешь. – ответил Генри. – Ты и так рассказала мне слишком много.

Лея умолкла. Он собирался сказать что-нибудь ободряющее, но не успел: девочка решила, что поговорить о своих снах она всё же хочет.

– А сны у меня ещё хуже. Обычно мне снится, как я просыпаюсь в своей комнате и слышу какие-то стуки из кухни…

Психолог смотрел на неё, слушал и иногда согласно кивал.

– И тогда я встаю. Встаю и иду на кухню, а там… – Лея сделала глубокий вдох и прикусила губу, мельком взглянула на Генри и вернулась к разглядыванию стены. – А там отец каким-то топориком… Ну, кухонным этим, знаете?

– Знаю. – ответил Генри.

– Вот, да… Он этим топориком рубит… Тело… – Лея сделала ещё один вдох. – Моей матери… Со стола свисают кишки, стены и пол испачканы кровью… Руки, ноги, голова – всё лежит отдельно от туловища.

Что-то внутри Генри пошатнулось и маска невозмутимого психолога слетела с него: глаза приобрели округлую форму, брови поднялись домиком. Он даже не сразу понял, что переменил выражение своего лица. Чуть меньше, чем через пять секунд сделал над собой усилие и вернулся к привычному состоянию.

– А потом, когда он видит меня, – Лея не заметила ничего необычного, (по крайней мере, так думалось Генри) а потому свой монолог не прервала. – то поворачивается и бежит с топориком уже ко мне.

– Лея, эти сны… – тихо произнёс он, стараясь не выдать дрожи в голосе. – Ты уже рассказывала о них кому-то?

– Нет. – Лея покачала головой в стороны пару раз. – Пока только вам.

Генри глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

«Тянешь за одно, вылезает другое… – думал он. – Совсем, как нитки из старой кофты».

Они пытались лечить Лею от биполярного расстройства, депрессии и безудержного гнева, наивно полагая, что за ними не стоит ничего особенного. Но всё оказалось иначе. То, что ей предстоит задержаться в стенах больницы – очевидно. А вот сможет ли она потом вернуться домой – большой вопрос. Если её отец зависим от алкоголя…

– Знаешь, такие сны – это нормальная реакция на то, что ты пережила. Твой разум пытается обработать случившееся и иногда это происходит через кошмары. Мы будем работать над твоей… – Генри не был уверен в том, какое слово сюда можно поставить. – Проблемой. И сделаем всё возможное для того, чтобы она перестала тебя волновать. То, что ты рассказала мне сегодня – по-настоящему важно. Я ценю твоё доверие.

Лея подняла взгляд на Генри. С одной стороны – такой же грустный, но с другой – более твёрдый. Она медленно кивнула и опустила голову.

– Я устала от этих снов. Они мешают мне спать… И жить тоже. – Лея перевела взгляд на окно. – Я радуюсь каждой ночи, когда не вижу их.

Потом она замолчала. Всё продолжала сидеть и смотреть куда-то за толстые решётки. Генри решил сместить разговор в более «нейтральную» зону:

– Скажи мне, пожалуйста, какой формат терапии тебе понравился больше? Разговаривать или всё-таки рисовать?

– Рисовать. – на этот вопрос Лея ответила без раздумий.

– Чудесно, – Генри кивнул. – тогда продолжим рисовать.

Лея посмотрела на Генри, слабо улыбнулась, опустила голову вниз. Конечно же, он заметил её: робкую, едва уловимую, но всё же – улыбку. Хороший знак, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– В таком случае – можешь прийти ко мне завтра… Если захочешь, конечно. – Генри встал на ноги и повернулся спиной к двери, чтобы попрощаться с пациенткой.

– Ага. – Лея кивнула, не поднимая головы. Потом помолчала недолго и неожиданно спросила: – А я… Ну… А можно вас обнять? – теперь она снова встретилась взглядом с мужчиной.

Генри застыл в неподвижности: вопрос застал его врасплох. Ему не хотелось нарушать действующий в больнице устав, однако… В глазах Леи было столько искренней потребности в утешении, столько невысказанной боли. Он колебался несколько секунд. Потом решил, что ничего страшного от этого не случится.

«Она всего лишь ребёнок… – напомнил себе. – Обычный подросток, нуждающийся в заботе и родительском одобрении».

– Ну, вообще-то мне нельзя этого делать, но… Ладно. Но только один раз, хорошо?

Лея вскочила с кровати и за пару крупных шагов (прыжков, скорее уж) преодолела расстояние, разделявшее их. Хрупкое детское тело прижалось к нему и тогда Генри обнаружил, что она вся дрожит – не так явно, если оценивать на глаз, но ощутимо. Он осторожно положил руку на её спину и погладил пару раз. Так они простояли несколько минут. Потом Лея отступила и снова вытерла глаза.

– Спасибо вам…

И Генри ответил ей, улыбнувшись:

– Рад, что смог помочь. До встречи?

Лея кивнула. Он вышел из палаты и прислонился спиной к стене. Выдохнул, закрыв глаза. Разговор прошёл спокойно, но то, что выяснилось в его ходе… Медленно двигаясь по пустому коридору, он размышлял о том, как сообщить руководству о новых деталях в деле «о биполярном расстройстве». История, рассказанная Леей, могла потребовать немедленного вмешательства социальных служб и пересмотра всего плана лечения. Но что важнее.. Каким бы хладнокровным Генри ни пытался казаться на первый взгляд, он всё же человек. История Леи, а ещё больше – её поведение заставили сердце Генри сжаться от тоски.