Елена Данько – Деревянные актеры (страница 27)

— А, птички-невелички по небу летят — перышки блестят, — заверещал мейстер и, переменив голос, запел басом: — а на Гекторе верхом едут гости впятером. Марта, угадай, кто у нас пятый?

Марта, запыхавшись, вглядывалась в сумерки.

— Иозеф! — радостно крикнула она и протянула руки.

— Нет, Иозеф сегодня первый. Он у нас — герой. А кто пятый?

Паскуале тоже подбежал и ласково хлопал меня по ноге.

— Вернулся, Пеппино!

— Пауль, кто у них пятый?

Марта осторожно вглядывалась в Пьетро.

— Пьетро! — крикнул Паскуале. — Откуда ты взялся?

— Пьетро — третий, его обезьянка — четвертая, а пятый — вот кто! Держи! — И мейстер Вальтер протянул Марте Геновеву.

— Геновева! — Марта прижала к себе куклу.

— Мы взяли у Геновевы плащ, Марта, потому что обезьянка замерзла… — начал говорить я, но в горле у меня так запершило, что я закашлялся.

Мы подъехали к корчме и взошли на высокое крыльцо. Огонь пылал в очаге просторной кухни. Фрау Эльза поставила на стол сковородку с жареной колбасой, и все сели ужинать. Мне не хотелось есть, я забрался на сундук и подобрал ноги.

— Иозеф болен, смотрите, какой он бледный! — воскликнула фрау Эльза.

Она напоила меня горячим молоком, растирала мне закоченевшие руки и рассказывала:

— Мейстер Вальтер всю ночь сидел на крылечке, все тебя поджидал. А Марта, как узнала утром, что Иозеф не вернулся, давай плакать. Бедный Иозеф, говорит, верно, он попался лакеям, его, верно, побили! Лучше бы, говорит, Геновева пропала, чем Иозеф!

Я постарался улыбнуться Марте. Геновева сидела у нее на коленях. Марта и Паскуале наперебой угощали серую Бианку, а она гримасничала и радостно причмокивала на плече у Пьетро. Пьетро жадно ел, поглядывая на всех исподлобья.

После ужина мейстер Вальтер вышел на крыльцо покурить. Фрау Эльза убирала посуду, а Марта, порывшись в сундуке, сняла зеленые бархатные штанишки и теплую курточку с одного охотника, у которого была поломана нога, и надела их на Бианку. Бианка сразу стала нарядная и важная. Сущий егерь!

Тогда я попросил Паскуале достать мне того Кашперле, который прежде был Пульчинеллой. Паскуале принес мне его.

— Пьетро, взгляни, вот какой Пульчинелла. У него подбородочек сломался, но ведь это только проволока погнулась. Завтра я исправлю ее, и он будет раскрывать рот, вот так! — сказал я.

Пьетро взял вагу, заставил Пульчинеллу походить, побегать, ощупал и осмотрел его со всех сторон.

— Ну, даешь мне его? — спросил он наконец.

— Даю, только расскажи, что обещал.

Паскуале молча прислушивался. Марта играла с Бианкой.

— Так вот, когда Якопо пришел к нам из Венеции, он говорил, что встретил на набережной… этого, как бишь его… резчика?

— Дядю Джузеппе? — подсказал я.

— Вот, вот, его самого. Он сказал: если увидишь мальчишку — Джузеппе, — который у меня работал, скажи, что ко мне приходила его сестра… Она плакала…

— Плакала?

— Да. Она тебя разыскивала. Тетка Теренция послала ее к резчику…

— Ну, ну?

— Она хотела взять тебя к себе… Она вышла замуж за стекольного мастера и стала теперь важная, богатая — твоя сестра. И они уехали совсем из Венеции…

— Куда же они уехали?

— Важный барин дал ему много денег — этому стеклоделу, — чтобы он устроил ему стекольную фабрику на чужой стороне. Они и уехали…

— Но куда же, куда?

— А я почем знаю… Якопо знал, да забыл…

Я сидел, как одурманенный. Урсула разыскивала меня, Урсула хотела взять меня к себе… Если бы я не ушел тогда из Венеции, я жил бы теперь у моей сестры, а не скитался бы один-одинешенек по чужим людям… Тоска защемила мне сердце.

— Везет тебе! И всегда везло! — вдруг злобно сказал Пьетро. — Там, в Венеции, за тебя сумасшедший синьор деньги платил ни за что ни про что… Тут ты живешь у кукольника — как сыр в масле катаешься… И еще сестра тебя разыскивает, хочет к себе взять… Счастливчик, — видно, в сорочке родился!

Я посмотрел на него. Злые слезы стояли у него в глазах. Мне и в голову не приходило, что я счастливчик… Но Пьетро… Пьетро был уж совсем один, на чужой стороне. Пускай он возьмет моего Пульчинеллу. Я протянул ему куклу…

— А где же колпачок? — спросил Пьетро.

Паскуале достал колпачок и балахончик Пульчинеллы, отвязал нитки и стал переодевать куклу. Он без слов понял, за что я заплатил Пьетро своим Пульчинеллой.

— Это еще что? — вдруг загремел над нами голос мейстера Вальтера. — Чьи это шутки? Зачем ты переодеваешь Кашперле?

— Я отдал его Пьетро… — заговорил я.

— Отдал Кашперле? Да ты с ума сошел? Чтоб я позволил… — Мейстер Вальтер выдернул куклу из рук Паскуале. — …лучшую куклу отдать из театра? Дудки!

Я хотел рассказать мейстеру обо всем, но вдруг все немецкие слова вылетели у меня из головы… Я схватил его за руку, он оттолкнул меня, и я заорал так, что сам испугался своего голоса. Тут перед мейстером очутилась Марта.

— Дай, дай сюда Кашперле, отец! — крикнула она. — Иозеф должен отдать его этому мальчику! — У Марты сверкали глаза, а голос был такой настойчивый, что мейстер выпустил куклу из рук.

— Я слышала, я поняла… этот мальчик принес им вести с родины… — говорила Марта. — А Кашперле вовсе не наш, Иозеф сам его сделал… Иозеф заслужил это, отец… — Тут Марта заплакала.

— Ну, ладно, дочка, будь по-твоему. Не сердись, Иозеф. Кукла по праву — твоя, а не моя. Уж очень мне жаль было выпускать из театра такого славного актера. — Мейстер, Вальтер положил мне на плечо свою широкую ладонь.

— Я сделаю вам другого Кашперле, мейстер Вальтер, — собрав последние силы, сказал я. Потом темнота хлынула мне в глаза, и я забылся.

…Баронессочка в паре с Бианкой танцевала менуэт. Я шарил по полу, ища Геновеву. Из темноты выплыло лицо мсье Дюваля. «Я знаю, куда уехала Урсула! Пойдем!» сказал он. Я уж хотел было итти, как вдруг крючконосый судья в серебряных очках поволок меня на виселицу. Я знал, что надо накинуть ему на шею петлю, а самому удрать, как делает Пульчинелла, когда сбир тащит его на виселицу, и для этого я превратился в Пульчинеллу. Сломанный подбородок ужасно болел у меня. Нитки больно дергали руки и ноги, особенно меня мучила спинная нитка. Она вонзилась в спину, как раскаленное железо. Я старался задрать голову и посмотреть, кто держит мою вагу и безжалостно треплет меня. Наверное, это кто-нибудь из маленьких гостей баронессочки так озорничает. А я должен был узнать, куда уехала Урсула.

— Эй, полегче там! Не дергайте! Это вам не игрушки! — крикнул я.

— Пеппо, миленький, лежи спокойно… скоро приедем, — жалобно ответил Паскуале.

Открыв глаза, я видел над собой зеленые ветки и ясное небо, а потом опять наступала темнота. Толчки и дерганья терзали меня. Наконец боли унялись, — я очутился в гондоле и тихо поплыл в сияющую даль лагуны.

Я был долго болен горячкой. Закутанного в платки, меня повезли на тележке в Фридрихсталь, где наш театр собирался играть. Дорога была неровная, тележку трясло и подбрасывало, а мне казалось, что меня дергают за нитки. Зато как хорошо было потом выздоравливать!

Лето наступило теплое. Липы шелестели вокруг хорошенького домика, где мы остановились у родных фрау Эльзы. Я лежал в маленькой каморке на чердаке. В мое оконце пахло сеном и жужжа залетали пчелы. Фрау Эльза ухаживала за мной, добрая и спокойная, как Урсула. Марта не уставала слушать мои рассказы о том, как я добывал Геновеву из замка, как попался сельскому сторожу и как мейстер Вальтер освободил меня из арестного дома. Ее восхищенные глаза говорили мне, что я — герой. Паскуале прибегал ко мне с полевыми цветами в руках, а однажды притащил даже маленького скворца с помятым крылом. Скворец ел хлебные крошки и скоро стал совсем ручной.

Мейстер Вальтер шутил:

— А ну, посмотрю я, кто скорее поправится — скворушка или Иозеф? Не отставай от пичужки, Иозеф, гляди, как она весело прыгает. А без тебя у нас дело стоит.

Я и сам знал, что без меня дело стоит. Надо вырезать нового Кашперле и починить всех кукол, сломанных ребятами в замке, а то нельзя играть «Геновеву».

Мейстер Вальтер звал Пьетро работать в театре, но тот не захотел. Он взял Бианку, взял Пульчинеллу, прихватил лакомства, которые Марта припасла для Бианки, и ушел своей дорогой, пока я еще был без памяти. Говорил, что пойдет на родину.

Когда все уходили на представление, а я оставался один на чердаке, мне бывало грустно. Я все думал о моей сестре.

Скворец выздоровел и улетел раньше, чем я встал с постели.

Новый знакомец

— Ума не приложу, о чем вы вечно шушукаетесь с Мартой? Какие у вас могут быть секреты? Если про кукол, так я наверняка больше понимаю в куклах, чем Марта. Знаю, какой кукле надо набить свинец на подошвы, чтобы она хорошо ходила… Для любого движения могу нитки провести… — горько упрекал я Паскуале.

— Не про кукол, не про кукол, Пеппино, а про что — скоро узнаешь! — рассмеялся Паскуале и убежал с Мартой в село покупать на базаре лоскутки для кукольных платьев.

Я опять остался один. Мейстер Вальтер тоже ушел в село. У фрау Эльзы болели зубы, и она, завязав щеку, прилегла отдохнуть. Еще слабый после болезни, я с трудом сполз с чердака и, взяв свою работу, уселся на крылечке. Был тихий летний вечер. Мошки танцовали в теплом воздухе, суля ясные дни. В палисаднике перед крылечком алели штокрозы.

Мне было обидно. Пока я болел, у Марты с Паскуале завелись секреты. Даже язык свой, особый появился. Вот сегодня услышали мы почтовый рожок; Паскуале зачем-то выскочил на улицу, а когда вернулся, Марта давай хохотать. Скажет «курица», и они оба помирают со смеху, а я ничего не понимаю. Или вчера за обедом Паскуале вдруг спросил, кого называют «уважаемый»: одних лишь дворян или простого человека тоже можно назвать «уважаемый»?