Елена Данько – Деревянные актеры (страница 16)

— Дерево, дерево для резьбы! — молил я, показывая резчику кусочек дерева, оставшийся у меня от Нинетты. Он вдруг ударил себя по лбу, выскочил в сени и принес корзину, полную брусков, чурбашек и досок, заготовленных для резьбы. Он позволил нам выбрать все, что нам было нужно, и, когда я положил ему на стол деньги, его широкая ладонь сгребла монету и сунула мне ее обратно в карман. Мы ушли нагруженные добычей, а он, стоя на крыльце, смотрел нам вслед и вдруг принимался хохотать, схватившись за бока.

Аббат и Пульчинелла торчали у меня под мышкой, а в мешке я нес чурбашки и бруски.

Нам было весело. Паскуале затянул песенку, а я подхватил. Высокий человек в долгополом кафтане пристально взглянул на наших кукол, проходя мимо. Не знаю почему, мне стало не по себе. Я замолчал и оглянулся.

Прохожий стоял на пригорке и не мигая смотрел нам вслед. Ветер развевал полы его черного платья. «Это священник», подумал я.

— Ну же, подтягивай, Пеппо! — сказал Паскуале, и мы снова запели.

Незваный гость

— Пеппо, взгляни, вот он лает, а вот машет хвостом. А вот как он схватит старушку за нос!

Паскуале, надев на руку черного пуделя, которого он сделал из кусочка козьей куртки, заставлял его щелкать пастью и вертеть хвостом, к шумной радости ребятишек, сидевших на полу, усыпанном стружками.

Мы работали в маленьком чулане за кухней. Наша хозяйка, кажется, гордилась нами. Еще бы, вся деревня перебывала на постоялом дворе, чтобы посмотреть, как мы делаем кукол. Рослые мужчины в шапочках с пером хлопали нас по плечам железными ладонями и одобрительно кивали головой, попыхивая резными трубками. Девушки в пестрых передниках хихикая заглядывали к нам с порога. От ребятишек просто отбою не было. Мы без труда растолковали им, что нам нужно, и они притащили нам кусочки лент, позументов, шерсти и даже полоску грубоватых кружев, утащенную, наверное, из сундука матери. Они встречали радостным воплем каждую новую головку. Я сделал маленького Пульчинеллу, сбира и Арлекина в черной масочке, а Паскуале — пуделя и красноносую старушку.

Через неделю у нас были готовы ширмы — легкие рамки, обтянутые полосатой домотканой материей.

Из-за этих ширм мы будем показывать наших кукол, надев их на руки.

— А знаешь, Пеппо, если в одном полотнище сделать четырехугольный прорез и поставить за ним табуретку, так мы могли бы показать и Нинетту и аббата, выпустив их на табуретку, как на сцену, — сказал Паскуале.

Так мы и сделали.

В воскресенье после обедни большая кухня постоялого двора была набита народом. Мужчины, громыхая сапогами, толпились у порога.

Тетушки, шурша крахмальными косынками, чинно рассаживались вдоль стен и расправляли свои пестрые передники. Ребята уселись на полу, впереди всех.

Мы поставили наши ширмы в угол и спрятались за ними. Добродушный парень, деревенский скрипач, запиликал на скрипке. Я выставил маленького Пульчинеллу над ширмой и заверещал. Мне ответили радостные крики ребят. Паскуале поднял руку с красноносой старушкой — и представление началось.

Никто, кроме хозяйки, не понимал по-итальянски, но разве трудно понять без слов нехитрые приключения Пульчинеллы? Кто не знает, как Пульчинелла ссорится со своей женушкой, дерется на дубинках с Арлекином, потом черный пудель хватает Пульчинеллу за нос и рычит и треплет его над ширмами; наконец, приходит сбир и ведет Пульчинеллу к маленькой виселице, но плут ловко накидывает петлю на шею сбира, опять хохочет, визжит и раскланивается так, что его белый колпачок мотается во все стороны над горбатым носом.

Ребята смеялись и вопили от восторга. Взрослые молчали. «А вдруг им не понравились наши марионетки?» подумал я и выглянул в щелку. Лица у взрослых были довольные, улыбающиеся.

Мы подняли четырехугольный лоскут, закрывавший вырез в полосатой материи, и Паскуале вывел на табуретку моего большого Пульчинеллу. Накануне я вырезал два деревянных шарика, пропустил сквозь них по нитке и привязал каждую нитку одним концом к руке куклы, а другим — к маленькой палочке. Паскуале вел Пульчинеллу левой рукой, а правой двигал этой палочкой. Шарики взлетали вверх, и казалось, что Пульчинелла перебрасывает их с руки на руку. «Гоп!» кричали ребята хором, когда шарики взлетали кверху. «Гоп-гоп-гоп!» —когда они быстро мелькали над головой куклы.

Потом я вывел нашего пузатого аббата. Он прикладывал ко рту бутылочку, приплясывал и припрыгивал то на одной ноге, то на другой, наконец споткнулся и упал, тяжело дыша (я дергал его за грудную нитку). Все засмеялись, заговорили, задорный голос выкрикнул что-то веселое, и ему ответил громкий смех. Тогда аббат вскочил, повертел своей круглой головой во все стороны, будто озираясь, и вдруг, топоча ножками, бросился наутек. Опять грянул хохот.

Потом Паскуале вывел Нинетту. Она была теперь хорошенькая в черном корсаже с белыми рукавами, в пестрой юбочке с розовым передником и в крошечной шляпе с пером, какие носят тирольки. Она вышла и поклонилась. Зрители зашумели и стали проталкиваться поближе, вытягивая шеи: Нинетта всем понравилась. Скрипач ударил смычком и заиграл бойкий тирольский танец. Проходя по деревням, мы видели однажды, как танцуют тирольские девушки. Паскуале заприметил все: и как они топчутся на месте, и как кружатся, подобрав юбочку, и как машут рукой. Теперь маленькая Нинетта исполняла все это так ловко, что зрители радостно вскрикивали при каждом бойком коленце. Ребята хлопали в ладошки, отбивая такт. Танец кончился, — все закричали, и скрипач снова заиграл, и снова заплясала Нинетта. Ее танец решил нашу судьбу, она завоевала нам друзей. Я опустил лоскут над вырезом в знак того, что представление окончено, и вышел из-за ширмы, ведя с собой моего большого Пульчинеллу. Он нес в руках деревянную коробочку и протягивал ее зрителям. Монеты так и посыпались в нее.

Мужчины вынимали длинные вязаные кошельки и рылись в них заскорузлыми пальцами. Не одна тетушка подняла свою пеструю верхнюю юбку, чтобы вытащить из кармана нижней запрятанную там монетку. Ребята просто бесновались, они цеплялись за передники матерей, вопили и требовали, чтобы им дали монетку. Они бросали свои монетки в коробочку Пульчинеллы, и Пульчинелла в благодарность кивал им головой.

Поверите ли вы, что коробочка сразу наполнилась, и в ней оказалось больше серебра, чем меди? Я выгреб монеты в карман, а Паскуале вывел с коробочкой Нинетту. Девушки осторожно сажали ее к себе на колени и поправляли ей косыночку, но испуганно взвизгивали, когда Паскуале, дернув нитку, заставлял Нинетту повернуть головку или брыкнуть ножкой.

Хозяйка готовила угощение — пироги и пиво в глиняных кружках.

— Поешь пирога, Пеппо! — крикнула она мне и вдруг поперхнулась, нечаянно взглянув на дверь.

Там, на пороге, скрестив руки, стоял кто-то высокий и черный. Я узнал незнакомца, встреченного на дороге. Кто его знает, когда он пришел? Никто ведь не оглядывался на дверь.

Все замолчали. Высокий шагнул в комнату, оглядел всех жесткими, недобрыми глазами и вдруг вырвал из рук одной девушки Нинетту и злобно швырнул ее в угол. Потом заговорил быстро-быстро, нагнув голову и выставив подбородок, заговорил противным, деревянным голосом, будто аист затрещал. Он показывал на ширмы и на кукол, зловеще потрясая пальцем. Злая судорога дергала его щеку.

Потом его рука метнулась к окну, где в лучах заката виднелась церковь, потом он вскинул обе руки кверху, будто кто-то дернул его за нитки, и заголосил, закатив глаза. Казалось, он призывает гром небесный ударить в нас сквозь бревенчатый потолок.

Женщины стали сморкаться в углы передников, одна заплакала. Мужчины хмурились, опустив головы, и я заметил, что они нарочно заслоняют наши ширмы своими широкими спинами. Это не ускользнуло от злых глаз. Высокий раздвинул толпу своими длинными руками и шагнул к ширмам.

Он протянул руку и дернул полотнище. Материя с треском разорвалась. Он бросил ширмы на пол и стал топтать их ногами.

Я встрепенулся от оцепенения и, не помня себя, бросился к негодяю. Моя голова боднула тощий живот, высокий крякнул и, взмахнув руками, сел на пол. Кто-то схватил меня поперек тела и оттащил в угол. Все бросились поднимать высокого. Паскуале бился в руках у скрипача и орал благим матом. Высокий встал, поддерживаемый под бока, и молитвенно сложил руки. Он торжественно сказал что-то, указав на меня костлявым пальцем, — тогда все заревели, опустились на колени и завыли какую-то нудную песню.

Я брыкался, Паскуале кричал. Железные руки втолкнули нас в чулан и закрыли дверь на щеколду. Я колотил кулаками в дверь, но в кухне все стихло.

— Смотри, вот они идут! — сказал Паскуале, выглядывая в маленькое окошечко. По дороге шел высокий и говорил, а за ним, сняв шапки, уныло плелись наши зрители. Мне удалось просунуть нож в щель и поднять щеколду. Мы вышли на кухню. Я стал складывать кукол в мешок, а Паскуале, плача от обиды, сидел на полу над обломками наших ширм.

На крыльце послышались поспешные шаги. Прибежала заплаканная хозяйка. Вытирая глаза рукавом, она сказала нам, чтобы мы сейчас же уходили из деревни. Падре очень рассердился, что его прихожане в воскресенье так согрешили — смотрели бесовскую забаву.

Все, кто ходят по дорогам, пляшут или поют, или показывают представления, все эти люди — служители сатаны, — сказал падре. Они отвлекают людей от молитвы. Они издеваются над священниками, а священники ведь божьи слуги. В воскресный день, когда надо думать о спасении души, грешно зубоскалить и смотреть на кривлянья скоморохов.