Елена Чумакова – Дела-то житейские… (страница 2)

– Я не могу сейчас с вами разговаривать, мне пора кормить ребенка. Приходите через полчаса, – и захлопнула дверь.

Инна устало спустилась по лестнице, побрела к автостанции. В ушах по-прежнему звучал детский плач. Говорить с Людмилой было не о чем, все и так стало ясно. Никаких надежд на недоразумение, злую шутку не осталось. Теперь с этим знанием надо было что-то делать, решать, как ей жить дальше, но сил не осталось. Их едва хватило, чтобы добраться до дома. Проплакав весь вечер и всю ночь, выпив все успокоительные в домашней аптечке, Инна взяла себя в руки – слезами горю не поможешь.

Утром вышла погулять с Катечкой и Дашей, зашла в магазин за молоком. При ее появлении женщины в очереди смолкли, все взгляды устремились к ней, словно впервые ее увидели. Выходя из магазина, услышала шепоток за спиной:

– Эта?

– Да-да, эта!

Инна гуляла с дочками по аллее между домами и всюду наталкивалась на любопытные взгляды. Благодаря телеграмме ее беда явно стала сенсацией дня. Многие смаковали новость, надеясь, что их семьи подобные потрясения обойдут, что они не окажутся следующей мишенью. В душе Инны закипала злость: за что ей этот позор? Она-то чем провинилась? Пушкарев гуляет по Питеру и, вполне возможно, не один, а она тут вынуждена прятать глаза от людей. От нее ждут каких-то действий, но что бы она не предприняла, это будут обсуждать и осуждать.

Вернувшись с прогулки, Инна накормила детей, младшую уложила спать, старшую отпустила к подружкам, а сама взялась за телефон. А тот, словно ждал этого момента, разразился трелью, на экране высветилось привычное «Любимый». В трубке раздался такой знакомый, но как-то чересчур жизнерадостный голос:

– Привет, Кошка! Как вы там? Что новенького в городке и дома?

– Привет, Пушкарев. Есть кое-какие новости. Ты там стоишь или сидишь?

– Стою… а что такое?

– Лучше сядь. Тут мне телеграмму доставили, адресованную тебе. Сейчас зачитаю, – Инна взяла в руки злополучный листок, – «Денис поздравляю рождением третьей дочери тчк». Я присоединяюсь к поздравлению и хочу знать, что это значит.

– Понятия не имею. Чья-то глупая шутка. Выброси и забудь.

Жизнерадостность из голоса мужа пропала. Теперь он звучал напористо.

– Да? Я даже знаю чья. Сорокина Людмила Николаевна тебе знакома?

– Нет, впервые слышу.

– Может быть, тебе напомнить адрес, чтобы память прояснилась?

Инна назвала улицу, дом, номер квартиры. В трубке повисла минутная пауза.

– Ты что, там была? Разговаривала с ней?

– Да, конечно. Познакомилась и с твоей подружкой, и с вашей дочкой, – пошла на блеф жена. – Ее версию я выслушала, теперь хочу услышать твою.

В трубке вновь повисла минутная пауза. Инна ждала, чувствуя, как вновь душит обида.

– Эта стерва не докажет, что ребенок от меня. Не я один к ней ходил, – хмуро выдал Денис.

– Час от часу не легче! Можно списочек кандидатов в отцы? Я вывешу на дверях клуба. Чтобы не мне одной в спину пальцем показывали. Трудно быть единственной мишенью всеобщего любопытства.

– А что, в гарнизоне уже знают?!

– А ты думал! Телеграмма поступила на нашу почту, и мне ее принесли в распечатанном виде.

– Ой-ё… Бли-ин… – голос Пушкарева задрожал.

– Так тебе и надо! Обидно то, что опозорился ты, а расхлебывать пока приходится мне. Кстати, когда ты ходил к этой… Сорокиной… Ты ее так же называл? Стервой? Или как-то иначе?

– Слушай, Кошка, кончай издеваться. Мне и так плохо.

– Это тебе плохо?! Это мне здесь плохо! А тебе там, в Питере, где никто ничего не знает, вполне нормально. Это не тебя столько времени обманывали! Паршивец!

– Я, конечно, виноват. Ты, главное, не пори горячку. Ничего не предпринимай. Я вернусь через три недели, поговорим. Будь умницей.

– Да?!! Ты развлекаешься, а я должна «быть умницей»? Нет уж, дорогой, теперь моя очередь действовать.

Гнев Инны вырвался наружу, она уже не могла его сдерживать.

– Что ты собираешься предпринять? Где вас искать? – голос мужа звучал растерянно.

– Искать нас не надо, звонить тоже, ты для меня умер. Сдох! Понял?! Всё.

Жена нажала кнопку отбоя, швырнула телефон на тахту и, размазывая по щекам слезы, побежала к аптечке за валерьянкой. На пороге комнаты стояла Юлька. Инна не слышала, как она вошла.

– Ну ты, мать, даешь… – только и смогла она вымолвить.

Некоторое время спустя, немного успокоившись, подруги сидели на тахте и рассуждали.

– Завтра напишу заявление на увольнение и поеду в город за билетами на самолет. Не могу больше здесь оставаться.

– Одумайся! Все-таки десять лет вместе… двое детей… Ведь он тебя не бросает, не выгоняет. Это ты рушишь семью! Своими руками! Ну, гульнул мужик, с кем не бывает? Ведь он не собирался заводить детей с этой… Птичкиной.

– Тебе легко говорить! У твоего детей на стороне нет.

– Да у моего тоже все рыло в пуху. Вспомни, что было год назад… Ничего же, пережили. Скоро второе дите родим.

Инна вынырнула из своей обиды:

– Юлька, ты… беременна? И скрывала от меня?

– Как раз вчера собиралась поделиться, да тебе не до этого было. Вот я и говорю – перетерпи, и все наладится. Все ж таки семья.

– Семья, говоришь? Да от семьи осталась лишь видимость. Раньше мы ходили вместе на рыбалку, за грибами, в кино, зимой на каток. А с тех пор, как Катечка родилась, всё переменилось. Пушкарев живет как квартирант. Он сам по себе, я с девочками сама по себе. Вечно ему не до нас, так и ищет повод сбежать из дома. Всю душу вымотал. Я тебе просто не рассказывала. Да и себе боялась признаться, что все так плохо.

– Но – ради детей!

– Ты хоть раз видела Пушкарева гуляющим с коляской, как другие отцы? А чтобы он с Дашей книжку почитал, уроки помог сделать? Отец… ни ласки, ни внимания дочки не видят. И вообще, не хочу, чтобы мои девочки росли в постоянной лжи, в фальшивых отношениях. Пусть учатся быть свободными.

– Я твоего ничуть не оправдываю, но ты, мать, тоже виновата. Все на себя взяла: сама картошку с рынка тащишь, сама обои клеишь, сама ножи точишь, сама с детьми занимаешься. Пушкареву дома нечего делать, вот он и ищет развлечений на стороне. Надо быть хитрее! Вот, например: мы купили новую стиральную машину, я прикинулась дурочкой: «Ой, здесь столько кнопок! Не могу разобраться! Это только ты можешь освоить». Теперь стирка – его обязанность. Купили пылесос, микроволновку – та же история. Мой знает, что если он в воскресенье сбежит из дома, значит, останется без свежих рубашек и чистых носков, без картошки, с тупыми ножами на кухне. Поэтому моему и не до гулянок.

– С моим этот номер не срабатывает. Ему все пофиг: и обои, и ножи. Я жалела его: «устает, бедный, на службе», освобождала от бытовых проблем. Вот и оценил… отблагодарил.

– Ты подумай хорошенько. Пушкарев ведь один не останется, тут же эта Птичкина в теплое гнездышко шмыгнет.

– Знаешь, это ровно то, что я им обоим желаю. Я даже где-то благодарна этой мадам за то, что открыла мне глаза… и что есть, кому передать Пушкарева, так сказать, в надежные руки.

– Это не ты говоришь, а твоя обида. Слишком много сарказма, бравады. Как бы потом не пожалела. Одна ведь останешься с двумя детьми! Ты бы дождалась мужа, поговорили бы, а потом решали.

– Ничего не говори! Поздно. Слово сказано, обратного пути нет. Всё, хватит! Отслужила. Дембель! Вернусь на гражданку и начну жизнь с чистого листа.

– Не страшно? На четвертом-то десятке…

– Страшно. Но еще страшнее продолжать такую семейную жизнь, впустую угробить годы… всю свою жизнь.

Обе замолчали и какое-то время сидели, думая каждая о своем.

За стеклами иллюминаторов начинался дождь, мелкий, моросящий, словно висящий в воздухе – предвестник скорой осени. Пассажиры постепенно рассаживались по своим местам в салоне самолета. Даша с Катечкой спорили, кто займет кресло «у окошка». Наконец устроились и угомонились. Инна пристегнула ремень безопасности, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Позади осталась суматошная неделя сбора вещей, оформления документов, увольнения с работы. Эта суета настолько заполнила ее дни, что на переживания не хватало ни сил, ни времени. Выбрав дорогу, она шла по ней, не останавливаясь и не оглядываясь. Девочки радовались предстоящей встрече с бабушкой и дедушкой. Они пока не понимали, что происходит. Мама рядом, значит все хорошо.

– Граждане пассажиры, экипаж самолета, совершающего рейс… рад приветствовать вас на борту… Командир экипажа… Просим вас занять свои места и пристегнуть ремни… Прослушайте, пожалуйста, информацию о правилах, которые вам необходимо соблюдать в полете… – рев двигателей заглушал речь стюардессы. Самолет неспешно выруливал на взлетную полосу.

– Улетать в дождь – хорошая примета, – произнес мужской голос в соседнем ряду.

Через несколько минут самолет пробил толщу серых туч и уверенно вынырнул на солнечный простор в ясное небо. Внизу расстилалось бескрайнее белоснежное покрывало. Под ним остались страхи, волнения последних дней. А впереди… Кто знает, что ждет ее впереди…

Стюардесса предложила соки, детям выдала книжки-раскраски и цветные карандаши. Инна смотрела на сосредоточенные мордашки дочек, на приветливую улыбку стюардессы, спокойные лица пассажиров. В ней крепла уверенность, что она справится со всеми трудностями, и всё в их жизни будет хорошо.

***

Прошло восемь лет.

За окнами серел ветреный мартовский день. В кабинет заведующей стоматологической поликлиникой заглянула администратор.