Елена Чудинова – Синий мёд (страница 7)
Догадаться было не трудно. Хотя их ружья, конечно, лежали убранными в чехлы под тентом, в экипировке мальчика обличало всё остальное, включая пса, который, дружелюбнейшее создание, привыкшее видеть недруга лишь в водоплавающих и прочих пернатых, заливался счастливейшим лаем при виде нового человека.
«C’est vrai, Mademoiselle. – Решив созорничать, мальчишка сделал гениальный ход. По-русски французу почти невозможно говорить без акцента, к тому же он путался иногда с родом существительных. А вот французским из уст школяра никого не удивишь. – Petite sortie à la chasse».
«С’est chouette! – Молодая особа решительно ступила в воду. Впрочем, без малейшего для себя неудобства. В самом глубоком месте ручей оказался ей лишь до колен, между тем, как сапожищи достигали бедер. – Êtes-vous seul ou avec des adultes ici?»
«Je suis ici avec mon frère, с’est un adulte», – не моргнул глазом мальчик.
«Проведите меня к нему», – Девушка начинала сердиться.
«C’est pas très loin».
«Я уже чую дым». – Последняя фраза никому не сулила добра.
Дыма в самом деле было немало, так как костер, к которому они поднимались сквозь подлесок, прогорал. Ник, насвистывая про «желтую ленту, сладость момента», сгребал палкой багровые угли, готовясь водрузить на них тушку, как только оная будет пришлепнута последним шматом глины.
Увидев всю красу представшей взору наглости, присвистнула сквозь зубы и девушка. Палатка, ягташи, основательный охотничий склад под навесом, разбросанные вокруг глухариные внутренности, голова, хвост…
«Случается, что взрослые ведут себя безответственнее детей, – гневно заговорила Даша, ибо это была она. – Но вовлекать ребенка в подобное безобразие… Каков для него пример, для вашего же брата?!»
«Не стоит сердиться раньше времени, – Ник принял жестянку с глиной и довершил кулинарный наряд глухаря. – И сигнальницу лучше оставить в кармане, хотя иметь ее при себе, не спорю, благоразумно. Ты, я чаю, дочка Иван Степановича? Я его уведомлял, что мы немного постреляем. Сезон начался, так что…»
Дорого б я дала увидеть Дашино лицо в последовательности выражений. Негодование от фамильярности этого «ты», наложившись на узнавание Ника по сотням портретов, породило догадку. Румянец гнева постепенно сходил со щек, глаза изумленно распахнулись.
А ведь да, мир тесен. Да и народу-то в стране – даже меньше немного, чем великий Менделеев сулил. (Но не мог же он предвидеть Гражданской войны?) Так что все ведь всех знают. Еще до появления Даши в жизни Ника я слышала о ней вскользь. Петя Трубецкой, всем сердцем преданный своей лесной теме, конечно же не раз говорил мне, рифеянке, об управляющем казенными лесами на Каме, Иване Степановиче Воронцове. Упоминал и о том, что у графа есть дочь, с похвалой, как об «очень лесной девочке». (В устах Пети это наивысшая аттестация). Но всё же: как же жизнь зависит от случайностей, которых еще и «не бывает»… Пройди Даша чуть другим маршрутом, спустись Его Величество к ручью позже или раньше минут на десять…
Поняв, Даша не смутилась. Она рассмеялась. Рассмеялся следом и страшно довольный мистификацией Людовик. У этого мальчика всегда в темных его глазах так и пляшут веселые солнечные зайчики.
Вскоре они уже сидели у огня втроем, и Ник бил рукоятью охотничьего ножа по глиняному панцирю, и, нарезая дичь, с много большим значением насвистывал «Жёлтую ленту», хотя Даша, как блондинка, конечно же никогда не носила ничего желтого.
Глава VIII
Дриада (продолжение)
Для жанра сказки, в котором свадьба, если уж случается, то ставит точку, всё выглядело завершенным и совершенным. Могучий Царь, не прельщенный земными девами (ну, какая пара-то из земной девы Царю?), полюбил лесную дриаду. Дальше все живут-поживают, добра наживают, а новый сюжет касается уже следующего поколения: жил-был Царевич, сын Царя и Дриады, и однажды…
Но жизнь не столь тороплива и предпочитает иные жанры. Сказка не задается вопросом: а каково дриадам живется в каменных городских стенах?
Между тем, наблюдая Дашу в суете светской столичной жизни, я начинала испытывать потихоньку растущую тревогу.
Нет, по характеру Даша отнюдь не была ни замкнутой, ни необщительной. Напротив, она казалась открытой и жизнерадостной натурой. Но прежний образ ее жизни, казалось, успел сделаться чем-то много более сильным, нежели просто привычка. Это была часть ее личности.
Она поднималась с рассветом, этим, положим, в строгом расписании дворцовой жизни никого не удивить. Только какой же во дворце рассвет? «Когда на бледном небосклоне звезд исчезает хоровод И тихо край земли светлеет, И, вестник утра, ветер веет И всходит постепенно день…» Что еще мы учили? «Вот и солнце встает из-за пашен блестит За морями ночлег свой покинуло На поля на луга на макушки ракит Золотыми потоками хлынуло»… Только для Даши Воронцовой это всё было не школьными прописями.
Она с детства читала эту зелёную книгу, и там, где горожанин способен увидеть лишь деревья, кустарники и траву, она черпала множество сведений для размышления и обсуждения после в отцовском кругу. Из птичьих полетов она узнавала не меньше какого-нибудь авгура. Днями напролет бродя по лесу, она не видела ни единого человеческого лица, и не слишком-то в этом нуждалась.
Городская жизнь не могла не оказаться для нее тяжелым испытанием.
Да, вне сомнения, Даша без особых потерь училась в институте, после – появлялась в столице. Но только потому ей было так легко дружиться с товарками по дортуару и исполнять обязанности хозяйки в отцовском городском доме, что она уверенно знала: леса ждут ее обратно. Обещание природы было надежным щитом, приглушавшим шум столичного многолюдья. Она чувствовала, что в городе находится в гостях, а на природе дома. Замужество переменило главное. Столице теперь суждено было сделаться ее домом. С лесами ей надлежало покончить. Редкие поездки на Каму, какие могли ей выпасть, мало что обещали изменить.
Об этом я думала, поднимаясь в тот день на собственную «половину» Августейшей фамилии в Кремле. После отъезда Леры в Америку я теперь бывала там нечасто. Хотя, с появлением в жизни Ника Даши, палаты, несколько лет грустившие, оживились, обретя новую хозяйку.
Когда обо мне доложили, Даша находилась в Красном кабинете, который на самом деле вишневый. Две юных девушки с шифрами, разбиравшие вместе с ней бумаги на отделанном черепахой столике работы Буля, были мне незнакомы ни в лицо, ни по именам, не то, что в прежние времена. Бумаги, как я сразу заметила, непосредственно и относились к делу, явившемуся поводом той встречи.
Ученицы нескольких московских гимназий выступали через несколько дней в ежегодный скаутский поход по древним городам. На сей раз путь лежал в Великий Новгород. Мне предстояло, ввиду этого, как литератору, рассказать детям о мальчике Онфиме, а Даше долженствовало выступить перед участницами похода с надлежащей речью. Не скажу, чтобы и я очень любила участвовать в таких действах, но без обязанностей жизнь уж слишком хороша.
Не побывавши в разведчиках, я так и не постигла наиважнейшего нюанса: каких девочек надлежит называть «скаутами», как мальчиков, а каких «гайдами». Путаница в любую сторону, между тем, подобна преступлению. Поэтому я попросту выясняла заранее и запоминала. В тот раз речь шла о «скаутах».
«У меня забавная мысль, Ваше Величество, – заговорила, наконец, я, опустившись в полукресло. – Что, если поучить девочек правильно снимать бересту? Мы ведь с вами это умеем. Не так, думаю, как мой отец, который уж вовсе виртуоз – он на бересте даже печатает поздравительные письма, что, конечно, высший шик. Но чтобы они сами ощутили, какой это милый материал – береста наших давних предков. После торжественной части, конечно».
Одна из фрейлин, темная шатенка, даже подпрыгнула на стуле. Но Даша, для развлечения которой я, собственно, всё это и примыслила, осталась до странности равнодушна.
«Да… Думаю, это будет хорошо», – без выражения произнесла она.
Только теперь я заметила, что Даша как-то уж слишком бледна. Глаза ее словно ввалились, обрамленные синими тенями, будто она наложила грима, как актриса перед выходом на сцену. Губы и ногти тоже отливали синевой, а лицевые мышцы еле заметно подергивались.
Нервное ее истощение, это было очевидным, достигло опасного предела.
Что же делать? Фрейлины, моложе ее самое, очевидно вчерашние институтки, сообразят послать за врачом только если сделается уже совсем худо. Намекнуть потоньше, придумать повод? Но нужен ли врач? Она ведь здорова. А все эти психоаналитики, модные в артистической среде, Даше не нужны, как не нужны лекарства. То есть лекарства могут помочь на время, но от этого сделается лишь хуже. Нельзя успокоительным либо тонизирующим снадобьем мирить себя с тем, что причиняет психологические страдания. Но еще немного – и без врачей не обойтись. Что же делать? Что?
«Ваше Величество, я уповаю, что вы великодушно извините мне нарушение этикета. Но могу ли я попросить вас… о разговоре наедине? Мне необходимо обсудить с вами один секрет».
Согласится ли она? Ей ведь не до чужих секретов, я попросту не успела придумать предлога умнее.
«Да… Разумеется». – Она подала знак девушкам. Безо всякого удивления, а это я сочла плохим признаком.