Елена Чудинова – Побѣдители (страница 60)
Я могу сколь угодно щедро тратить свое время на близких, друзей, старых и новых знакомых. Кстати, кто это там заставляет трезвонить мой телефон?
Я пару мгновений помедлила снимать трубку. Девичьи гаданья на излете ХХ века изменились технически, но не содержательно. Так кто бы это мог быть?
Не Эскин, ибо Эскин отбыл уже в Иерусалим. Если верить газетам, конечно. А я начинаю подозревать, что верить им можно не во всем.
Не Роман. У Романа в наших отношениях свой, странный и рваный, ритм, который он мне успешно навязал. Иногда он появляется почти ежедневно, иногда преспокойно пропадает на месяцы. Не уведомляя ни о чем заранее. Судя по нашему прощанию в день рождения, настроение исчезнуть у него уже возникло. Так что едва ли я его увижу до обещанного мною дня, а там – умчится в Константинополь и ищи свищи. И – опять же негласно – но так сложилось, что я никогда не напоминаю о себе первой. Это было бы… Неправильно бы это было. Нечестно.
Нинка уже забрала свою, вернее мою, палатку, вчера. И мы все ж немножко поругались, когда она сказала, что «незачем было вовлекать в этот театр ребенка».
Может, у Костера все-таки совесть проснулась? Ведь моего любопытства теми двумя кусочками текста никак не утолить.
Но трубку все же пора и брать, довольно мучить ожиданием неведомого пока еще не-собеседника. Всех, кто может вспомнить и набрать мой номер, можно перебирать до вечера. А сейчас, между тем, начало дня, ясного и теплого, сентябрьского.
– Мишенька? А я была уверена, ты еще в Париже!
– Воротился сегодня рано утром. Удобная, признаться, штука, собственный борт.
– Думаю, уж Ник бы тебя, так и быть, взял на свой. Или ошибаюсь?
– А Ник в Париже остался.
– Вот как? Надолго?
– Не знаю, по чести сказать. Какого-то важного события он должен дождаться, и непременно сидючи в Париже.
Странно… В голосе Миши не прозвучало ни тени интереса к делам Ника. Оно положим, нам не все и не всегда надлежит знать, но что-то неладное скользнуло в безразличной этой интонации. Да и в Сен Женевьев у Миши было какое-то отсутствующее лицо. Стало быть, мне не почудилось.
– А я хотел спросить – ты не занята?
– Меня энергически пытаются занять. Но я ведь могу и ускользнуть, если услышу более заманчивое предложение.
– Я хотел предложить тебе прогуляться по Нескучному. Покормить белок.
– Да, твое предложение, вне сомнения, заманчивее. Устоять против соблазна кормить белок я не способна. Ты ведь в Майском доме сейчас живешь? Тогда я рассчитываю еще и на чаепитие. Кстати, зайдем заодно в Конюшни. У меня лошадь теперь, надо познакомиться с конюхом, который за ней будет ходить.
– Прекрасно, – Миша, несомненно, обрадовался, но тоже как-то безжизненно. Опять не так, как обычно. – Прислать за тобой автомобиль, Нелли?
– А троллейбусы для чего существуют? Мне до Майского дома двенадцать минут.
Эх, слово-то не воробей, вылетело… Миша и без того чем-то выбит из колеи. А в то, что теперь распоряжается и аэропланом, и автомобилем, и шофером в ливрее, он ведь еще не успел наиграться. Зачем я лишила его возможности распорядиться? Ведь было б ему приятно. Как же я иногда неловка…
– Я встречу тебя на троллейбусной остановке. – Миша все же чуть оживился. – Тогда я сейчас побегу на кухню клянчить орехов.
– Только возьми самых разных, грецких там, земляных, лесных… Кедровых тоже. Я всегда пытаюсь понять, какие они любят больше. И всегда не успеваю разобраться.
На аллеях и дорожках, что ближе к дворам домов и Калужскому тракту, как мы с детства уяснили, кормить белок не стоит. Очень уж велика конкуренция. На каждую белку – по три старушки и по дюжине мелкоты с мамами или нянями.
К тому же Мишу еще и узнают на каждом шагу. Даже в партикулярном. Москвитяне, конечно, народ благовоспитанный, понимают, что герой – тоже живая душа. Но спокойной прогулке постоянные поклоны, вскинутые к фуражкам руки, книксены, все же, согласимся, немножко мешают.
Но Нескучный сад нам знаком, как свои пять пальцев. Не сговариваясь, мы устремились к Ванному домику над прудом. Тропки сделались извилистее, заросли обрадовали безлюдьем. И ведь мы-то знаем, что эти заросли выводят на новые аллейки.
Ну вот, тут белки уже не такие перекормленные. Миша честно разделил пополам орехи. Кулек предоставил в мое распоряжение, а сам набил карманы.
Вот уже первый зверок, оценив меня (присевшую на корточки, с вытянутой рукой и горстью орехов в ней) в рассуждении скрытой каверзы, прытко приблизился. Оп! Одна крошечная лапка уперлась в мою ладонь, вторая же подгребает к пасти первый орех, грецкий. Ведь грызун, а ручонки-то как у мартышки, преловкие.
Но как же она бойко улепётывает! И не боится ни капельки, привыкли здесь, в Нескучном, что люди – это своего рода безобидные ходячие мешки с орехами, а все ж таки, для порядка, лишней секунды не задержится.
А к Мише уже подступались разом два зверка. Один уже хватал добычу с ладони, другой выжидал в нескольких локтях…
Так я и не успела опять приметить, какой же орех они больше любят. Что поближе, то и хватают. Верно уж потом, в «безопасности», разбираются, чем, собственно, разжились.
Когда нам, наконец, надоела возня с этими нахальными созданиями, мы уселись на спиленном стволе засохшей липы. Да, любимые наши детские места Нескучного – они немножко запущенные, такая коряга может по нескольку месяцев валяться, не то, что в «парадных» -то аллеях. Но нам всегда было хорошо здесь, а не на ровненько посыпанных красным дорожках, среди сверкающих теплиц с ананасами и пальмами. И на поваленном дереве куда приятней сидеть, чем на ажурной скамеечке.
Признаюсь, по горсточке орехов мы, умудренные опытом, приберегли. А то, бывает, выскочит опоздавший к раздаче бельчонок, и ну изображать воплощенную укоризну.
– Детей вокруг нет?
– Видишь же, что нету.
Миша полез за машинкой.
– И для меня набей.
Легкий дымок быстро таял в уже холодноватом, поблескивающим как стекло, осеннем воздухе. Я заметила, что у Миши немножко отлегло от сердца. Все-таки не расхожее это место, а правда: меньшая братия иной раз действует целительно. Что лошади, что белочки, а вот Сен Галлы и Завольские души не чают в своих котах. Лицо у Мишки сделалось – словно какая-то добрая рука его разгладила. А остальное неважно. Захочет, расскажет сам. Поэтому я спросила совсем о другом.
– Как парад-то прошел? Извини, не посмотрела, закрутили меня.
– А я-то думал, ты
– Снести б ее к собачьим поросятам.
– На это, как ты понимаешь, никто не пойдет. Памятник архитектуры и прочая таковая… Под нее, под арку эту, недостроенную, картонками залатанную, въезжала Мария-Луиза. Ехала хуже, чем на заклание. И под же ней же, потом, провезли истлевший труп узурпатора… Скажем спасибо, что хотя бы его чудовищную гробницу полностью убрали. Тут даже особо лютые обожатели архитектуры не посмели пикнуть. Прижали их к стенке. Речь-то шла о чем? Восстановить нарушенный облик более старого строения. А тут уж извините.
– Кстати, а ты видел фотографии этого кошмара?
– В Париже и видел, – Мишу передернуло. – В музее Дома Инвалидов. И фотографии, и макет. Феерическая пошлость.
Да уж, бывшее захоронение Бонапарта глядело апофеозом пошлости. Из красного, что ли, мрамора? Или из гранита. О чем-то подобном, вероятно, и грезили в своих больных фантазиях Овсов с Пыриным, мечтая превратить в кладбище Красную площадь.
Мишина папироска оказалась слишком крепкой, я закашлялась. Да, с Триумфальной аркой ограничились полумерой, четвертьмерой, осьмушкой меры. Но главное было сделано. С этого баснословного «исторического памятника» все же сбили два имени. Двадцать лет назад, уже при нашей жизни, история была долгая. Были они там увековечены: два Бонапартовых генерала, а точнее сказать – два палача под стать своему хозяину. Тюрро и Амей. Палачи Вандеи, палачи Бретани. «Убивать всех, включая женщин, девушек и детей, сжигать дома, деревья, заросли дрока». Приказ Тюрро от 19 января 1794-го года, опять вступила моя профессиональная память, опять перед глазами плывут печатные строки… Тюрро, один из устроителей чудовищных «Нантских нуайяд», массовых утоплений… Оба – водители «адских колонн»… Тюрро и Амей – два людоеда. А ведь Амей – еще и «барон». Какой же подлый был XIX век!
Какой же подлый… Мне вспомнился Оскар, король Швеции и Норвегии… Гнусная физиономия с фатовскими усиками… Сын
Господи, сколько ж я злилась в студенчестве, штудируя учебники!
Но ни в одном учебнике не напечатаны, да только все одно каждому известны, слова покойного Государя Павла Андреевича. «XIX век залил Готский Альманах такой грязью, что любая законнорожденная русская девушка больше достойна продолжить династию, чем некоторые принцессы».