Елена Чудинова – Побѣдители (страница 35)
– Общение с этим младнем заставляет меня остро задуматься о собственной профессиональной неполноценности. Он в свои четырнадцать лет куда больше историк, чем я в мои двадцать три. А ведь заметьте, он даже еще не поступил на факультет, который я вроде как закончила.
– Ну, не печальтесь. Может он еще и не пойдет в историки-то. Увлечения увлечениями, а семейная стезя протоптана крепко. Сколько ж у них поколений драгун? Запамятовала.
– Наташа, да что вы такое говорите! – Возмутилась было я. – Какие еще драгуны! Егору непременно надо поступать на исторический факультет, такие блестящие способности! У него младшие братья есть, вот пусть они свои драгонады и устраивают!
Наташа расхохоталась глазами.
– Ну вы и зловредная. Поймали.
Покинув Наташу, я устроилась писать свой отчет об очередной общественной реакции. От руки, к сожалению. Наташа еще поболе моего (а казалось бы, некуда) полагает, что домашняя техника портит интерьер. У нее и панель-то в выключенном виде замаскирована под гравюру с кермесой. Домашнего ординатора у нее нет, с нее хватает того, что в редакции. У Юрия в его кабинете стоит, конечно, «Валдай» (куда же математику без машины?), но это полностью комната Синей Бороды, запретная территория. Юрий скорей позволит себе палец отрубить, чем сунуться в его электронную кладовку.
Ну да не страшно, Ник мою руку знает, разберется. У меня, кстати, не такой уж плохой почерк, хотя я, увы, отношусь уж к тому поколению, которое не учили в младших классах начаткам каллиграфии. Всего восемь лет меж нами с сестрой, а какое различие! Их заставляли обычным пером прописи выводить, нас – нет.
Ночь прошла довольно спокойно, мы с сестрой Елизаветой сменяли друг дружку часа через четыре. Еще день-другой, и ведь Наташа начнет бунтовать. Что незачем из-за нее не спать, что она вполне в состоянии сама ходить по квартире. Или я вовсе ее не знаю, или так и будет… Впрочем, я весьма надеюсь тут на сестру Елизавету. Мне с Наташей не управиться, а вот ей – пожалуй.
Когда сестра Елизавета сменила меня во второй раз, я уже закончила со своей запиской. Так что отдохнуть прилегла с чистой совестью. Сон, впрочем, не шел, так, легкая дрема, позволившая чуть расслабиться и смежить веки. Отчего-то мне полуснились-полугрезились Бусинки. А ведь надо же, уходящим-то летом я ни разу в них и не побывала! Неужели ни разу? Похоже на то. Все в столице да в Ревеле, да всякие разные новые места…
А в Бусинках сейчас так хорошо… Шелестят на ночном ветру березы, трепещет батистовая занавеска на окне, племянница Ксюша спит в своей кроватке с каким-то невыразимо ангельским личиком, какого у нее никогда не бывает в бодрствующем состоянии. Спит, крепко обнимая любимую лошадку. Ведь сколько у нее самых чудесных игрушек, так надо же – обожает это страшилище. Лошадку эту, признаться, я и соорудила на скорую руку в дождливый день. Из разноцветных лоскутов сшила голову с ушами и глазами-пуговицами, приделала к палочке. Тогда Ксюше еще трех лет не исполнилось. С каким восторгом она на ней скакала! И до сих пор любит всем сердцем, даром, что уже большая барышня, четырех с половиною годов29.
Так и не приехала я в Бусинки нынче… Не каталась с племянницами на лодке по Оке, сказок им не рассказывала, стишков про «шаловливые ручонки» и «домик над рекою» не читала… А ведь в их возрасте три месяца – это просто бездна времени. Хорошо еще, если осенью узнают тетку в лицо.
По чести сказать, я вероятно, и есть то самое чудовище вроде лошадки из лоскутков и палочки, которое родные непонятно за что любят.
Ведь я же тоже их всех люблю, еще как люблю-то… Но думаю о них слишком мало, даже о маме… Семья – это данность, драгоценная, но данность, а мир, меж тем, так огромен, а жизнь так полна… Чаще всего я вспоминаю об отце, с которым мы слишком похожи, с которым мне не очень-то просто… А про маму и сестру, которые так тактичны, так внимательны ко всем моих глупостям, так неизменно терпеливы, о них я почти забываю в своем непонятно куда направленном движении… Я, конечно же, неблагодарна.
Не пора ли подниматься, сменить сестру Елизавету? Нет, по часам еще нет, в моем распоряжении минут сорок…
Все-таки сон нейдет. Вертятся осколки мыслей и образов, как в детском калейдоскопе, складываясь в случайные узоры, разрушаясь в следующее мгновение ради новых…
Снова вспоминается тот странный пикник, тот диалог Ника с рыжим Кеннеди, побивший все рекорды по числу бессмысленных со стороны фраз… Но оба были чем-то довольны и веселы, попивая вино из походных серебряных стаканов…
«Так Ричард Никсон – это было нарочно?» – Ник наслаждался то ли послевкусием коллекционного муската, то ли какой-то мальчишеской озорной мыслью, так и плясавшей в его глазах.
«Ну, надо же было выпустить зайца, чтобы тот слегка погрыз у фермеров яблони, – отозвался Джон. – Можно, конечно, прочесть сто замечательных теоретических лекций о бережении плодовых садов. Но выпустить одного зайца – это иногда оказывается действеннее».
А потом они попросту принялись хохотать. Чуть вином ни облились. Полный бред.
Подосадовав на глупость вертящихся в голове мыслей, я все же вдруг заснула, и мне опять приснилась похожая на Наташу цыганка, на сей раз открывшая туз кёр. Но я не успела этому удивиться, ибо в следующее мгновения меня осторожно тронула за плечо сестра Елизавета.
Часы показывали десять, яркое солнце гуляло в шелковых кремовых шторах.
– Так нечестно! Вы один раз вместо меня продежурили!
– Ничего. Первое, я умею дремать вполуха, а вы не умеете. Второе, вас я сейчас пристрою к делу. Помните, я про паломницу нашу упоминала? Я бы вас обеих теперь оставила на полдня. Справитесь?
– Конечно, сестра Елизавета! Даже если надо будет сделать инъекцию, я вполне смогу, будьте уверены.
– Нет, новокаина до вечера не нужно. Пилюли я положила отдельно, те, что ей надо принять, как проснется.
– Она спит?
– Очень поверхностным сном.
Лучше сон сколь угодно поверхностный, чем ее бессонницы, особенно сейчас.
Проводив сестру Елизавету, я вновь тихонько просмотрела в беззвучном режиме новости. Только после этого тихонько проскользнула в ванную, оделась, озаботилась чаем.
Опять заварю чай в эгоисте. Непонятно же, когда Наташа проснется, лучше подать ей свежий.
Взгляд мой случайно упал на нарядную корзиночку, забытую на подоконнике, за цветочными горшками. На дне корзиночки лежало три яблока, несомненно, оставшихся с праздника. А мне кажется, что Яблоневый Спас был сто лет назад…
Я тихонечко заглянула в дверь спальни. Тихое дыхание, полутьма. Спит?
– Нелли? Доброе утро.
– Вы давно проснулись? Отчего не позвонили?
– Не было необходимости. Я так, дремала немножко. Часа два назад сестра Елизавета помогла мне умыться. Чаю я еще не хочу. Пустое, Нелли. Надеюсь, вы не полностью погрузились в больничный обиход? Уверена, что нет. Поэтому расскажите-ка мне лучше, что у вас нового?
Я вздохнула. Улыбнулась. Несколько мгновений промолчала. А потом, бесконечно далекая от вселенского шумного ликования на роскошных и вечных стогнах, ответила просто и тихо:
– Habemus Papam.
Глава XXI Что можно услышать, заглядевшись на саламандр
– Алло, Нелли! Это Валерия.
Этот телефонный звонок раздался двумя сутками позже, сразу после очередного визита Лебедева. Пребывание мое у Наташи подходило к концу. Завтра возвращается Юрий, так что необходимости во мне уже и никакой. Сестре же Елизавете наш доктор велел быть при Наташе еще три недели. Столько он назначил осторожности и постельного режима, дабы избежать нового обострения. Предупредил «не шутить». Ох, не ответчица я за чувство юмора моей кузины. Я в который раз за эти дни порадовалась появлению в доме сестры Елизаветы.
Голос Великой Княжны звучал как-то сдавленно и глухо, незнакомо.
– Вот так так, Лерочка! Откуда ты знаешь, что я здесь?
– Брат же тебе депеши шлет. Но идут они, как выяснилось, не на дом. Ты быстро воротилась, я смотрю.
Я не стала ничего объяснять, после как-нибудь. Сейчас Лера, как всегда, переведет разговор на свои обстоятельства. Если я сама о них сразу и заговорю, то упрощу себе жизнь.
– Так что твои иллюстрации? Ну, те, к книге?
– А, иллюстрации… Я их уж отправила на днях в редакцию. Надеюсь, что получилось неплохо.
Ни тени воодушевления в голосе. Обыкновенно она с большим чувством говорит даже о расписании пригородных поездов.
– Что случилось, Валерия?
Можно было бы, впрочем, и не спрашивать.
– Ты не могла бы приехать? Пожалуйста.
Сдержанная речь, опять никаких эмоций. Но голос, голос… Сдавлен, будто ее кто-то тихонько душит.
И еще небольшая странность – Лера не любит ждать. Если ей кого-то хочется видеть, она напрашивается в гости и мчится самое.
– Да, я могу приехать. Когда тебе было бы удобно?
– Сейчас.
…Сестра Елизавета с Наташей, попивая чай, обсуждали особенности нарышкинского барокко, расходясь при том во мнениях относительно двойного крыльца церкви Благовещения в Тайнинском. Наташа нарышкинское барокко обожает, да и меня с детства своими восторгами заразила. А еще бы – наш же Донской монастырь, мы обе под его стенами выросли.
И мне б сейчас забраться на кушетку, да в свой черед вспомнить о том, как Государь Алексей Михайлович «тешился Тайнинским», погадать о смыслах странных «травяных» орнаментов его палат… Увы.