Елена Чудинова – Безоар (страница 4)

Заслышав мои шаги, присутствующий поднял голову от газеты, которую тут же и отложил. Он оказался высоким и худым господином в весьма преклонных летах. О возрасте говорили прежде всего волосы, редкого цвета седины – белоснежные, чуть в серебро. И они, эти самые волосы, оказались длинными, собранными ниже затылка черной лентой. Ну осьмнадцатый век, да и только. Аккуратный наряд, впрочем, сообщал все же о конце века двадцатого.

Я отвесил вежливый поклон, он кивнул.

– Прибыли, судя по всему, из столицы… Или из Москвы? – Старик поправил жемчужного цвета шелковый платок, которому отдал предпочтение перед галстуком. Худые пальцы его казались несоразмерно длинными, а на указательном поблескивало странное кольцо: червонного золота, окаймлявшего невыразительный и некрасивый камешек, похожий на пемзу. – Погодите-ка… Нет, не Москва.

– Позвольте представиться. Иван Венедиктович Суходольский, студент Университета.

– И к нам, судя по всему, с целями сугубо университетскими? Или мое любопытство делается уже нескромным?

Представиться ответно он не торопился, вероятно забавляясь неловкостью моего положения, кою сам же и старался создать. Подметив это, я положил себе не тушеваться.

– Напротив, если любопытство вдохновляет к беседам. Я прибыл возиться со старыми бумагами, но разговоры со старожилами также могут предоставить профессиональный интерес. В какой корысти признаюсь откровенно. Мне поведали, что старожилов в городе немало.

– И кто же успел сообщить наши обстоятельства?

– Дама из архива. Г-жа Бажова. Там я уже побывал с самого утра.

– Успели, стало быть, свести знакомство с Nadine? – Его голубые, чуть выпуклые глаза посмеивались, хотя голос оставался серьезен. – Ну да и не обойдёшь. Однако советую вам не шутя, мой юный друг: остерегайтесь. Подобных женщин я отношу к созданиям низменного вида.

– Вы не очень похожи на ханжу. – Нужды нет, собеседник мой сейчас отступил от хорошего тона: о знакомых дамах разве такое говорят? Впрочем, откуда мне знать, быть может, у помянутой Надежды Павловны в этих краях репутация такой мессалины, что ее и в обществе не принимают.

– Разуверьтесь, коли решили, что под низменностью или развратностью женщины я подразумеваю обилие связей, – безмятежно продолжал незнакомец. – Мое деление женщин вовсе иное. Видывал я женщин, каких почитаю возвышеннейшими существами, невзирая на десятки их любовников. Одно лишь определяет склад женщины: телесное влечение должно происходить исключительно из восхищения мужчиной имярек. Красив он, умен, бесшабашен – неважно. Но, покуда женщина никем не восхищена, ее тело покойно, ее тело молчит. Страсть женщины – следствие ее восторга. Низменному же складу женского организма нужен не мужчина имярек, а мужчина. Впрочем, что ж это я? Позабыл назваться, как некрасиво. Позвольте исправиться: Иларион Аполлинариевич Филидор. Не споткнитесь, а главное, не спутайтесь в удвоении сонорных. Поэтому легче попросту – Филидор. В самом деле старожил. Старинный житель сего града, в пятом поколении. Увы, видимо и в последнем.

– Ваша фамилия – французская.

– О, да. Весьма. Но ветвь давным-давно обрусевшая. Однако же не помыслите скверного, мой друг! Не из шантропы Узурпатора. Напротив, семья бежала от санкюлотов двумя десятками лет ранее. В двенадцатом годе мы уже стояли плечом к плечу против бонапартистов и за новое отечество. Но я по-стариковски говорлив, а клуб – сень молчаливая. Вы можете меня посетить, тогда и поговорим о местной старине.

– Благодарю за приглашение. И не премину воспользоваться. Когда?

– Да хоть бы и в среду. – Мой визави задумался. – Пригласил бы вас к обеду, но… Это так пошло, обед. Сладим лучше в прежней изысканной манере: приходите ко мне завтракать. Нынче вовсе из моды вышло друг дружку звать на завтрак. Эдак часу в одиннадцатом утра.

– Не премину быть. А завтрак мне даже удобнее обеда, от вас направлю стопы в архив, на весь день, до самого его закрытия.

– Ну, не перетрудитесь, мой друг. Работа и спорится лучше, коли чередовать с развлечениями. У нас и в августе не скучно. Первое, соколиная охота наша известна на всю губернию. Уж и до открытия сезона недолго. Второе, сам праздник открытия охоты и рыбной ловли. Третье, и как раз три Спаса: и Медовый, и Яблочный, и…

Счет его на пальцах (Филидора, как я успел заметить, вообще отличала склонность к выразительной жестикуляции) чем-то меня озадачил. Он не загибал пальцев, но, напротив, разгибал, предварительно собрав в кулаке.

Всевозможные необычные привычки бывают у разных людей, но этот счет мне еще кого-то напомнил. Определенно, некто при мне уже считал подобным же манером. Кто же… Ах, да! Мой сокурсник Ален Доде… (Кстати сказать, прямой внук знаменитого Леона Доде6, чем обоснованно горд). Французы! Вот уж впрямь – кровь-то не водица…

– … и Ореховый.

– Мне как обычно!

Голос, прозвучавший за моей спиной, ненамного опередил приблизившиеся к бару шаги. Я обернулся.

– Ощущаю себя губкой, жаждущей впитать не менее штофа бодрящей жидкости, – вошедший офицер улыбнулся доверительно и белозубо. – Пытался загонять до смерти батальон, а батальон пытался загнать меня, до нея же.

Я и по форме понял, что присоединившийся к нам обер служит по инфантерии. Ростом сей был почти с меня, но раза в два тяжелей, хотя его нельзя было б назвать тучным. Красавец, из тех, кого определяешь таким словом без раздумья. Чеканные черты, ясные голубые глаза. Волосы кудрявы, в светлый каштан, еще чуточку – и нарушат мундирное дозволение.

– Голубчик мой, сухая губка есть предмет уже решительно мёртвый, едва ли способный к вожделениям.

– Всё цепляетесь к словам, старый вы ворчун, – штабс-капитан, позвякивая шпорами7, направился в нашу сторону уже с бокалом в руке. – Представьте уж нас, коли сами явно сделали знакомство.

– Зрите вы перед собою Льва Александровича Ямпольского, чей полк стоит в городе, – лениво проговорил Филидор. – Позже, я чаю, сведете знакомство и с прочими господами офицерами. А перед вами, Лёвушка, Иван Венедиктович Суходольский, историк из столицы.

– Поди ж ты… Прямиком из столицы, да в наши палестины. Ну, добро пожаловать, обществу рады. – Аттестованный Ямпольским не спешил погрузиться в кресло, прохаживаясь перед нами. Походка его, невзирая на тяжелую мощь сложения, была легкой, изобличающей хорошего танцора. Я заметил также исподволь брошенный им взгляд в зеркало, следом за которым освобожденная от перчатки рука слегка поправила спадающую на лоб кудрявую прядь. Но это охорашивание не казалось смешным, скорее – каким-то трогательным, простодушно ребяческим.

– Не мельтешите в глазах, сядьте уж наконец. Сами жаловались, что довольно набегались по плацу.

– И то, – Ямпольский, не расплескав содержимого стакана, погрузился в кожаные объятия. – Ух, хорошо-то… Случается со мной, как раз с устатку. Словно мотор никак не заглохнет.

Я невольно отметил себе, что Филидору здесь позволяется самыми различными способами нарушать общепринятые приличия. Делать, к примеру, замечания ладно бы мне, так вовсе взрослым людям. Я еще продолжал немного злиться, причем скорее на себя, чем на него. Я ведь растерялся, когда он пошел характеризовать архивную даму – довольно ли выразил недовольство? Наговори подобного мой сверстник, я бы тут же встал да вышел. Пожалуй – вне зависимости от ее обстоятельств. А тут, в чем я превосходно отдавал себе отчет, сшиблись уважение к женскому полу с уважением к старшим – и что же я в итоге промямлил? Верно что-то невразумительное, раз уже и не помню.

Ямпольский же, похоже, вовсе и не обиделся на то, что ему посоветовали «не мельтешить». Он добродушно уподоблялся губке, причем с немалой скоростью.

– Вот ты где, а я ищу, – еще один вошедший обер оказался чином ниже Ямпольского и моложе лет на несколько. Но, бедняга, уже отменно лыс. В силу этого печального обстоятельства оставшиеся волосы были выровнены в «ёршик», изобличая некрасивую, чрезмерно округлую, яичную форму черепа. Сочетание этой голой головы с подвижным ртом отчего-то навели меня на нелестное сравнение с голодноватым подсвинком. Впрочем, держался обер молодцевато, и не казался чуждым щегольства: очки в тонкой золотой оправе притворялись старомодным пенсне, такие не во всякой оптике возьмутся делать. – Почтение всей честной компании! Новое лицо! Позвольте аттестоваться – Корытов. Владимир Алексеевич Корытов, сослуживец сего бонвивана по 164-му Закатальскому пехотному полку, как вы, верно, уже догадались.

– Суходольский, Иван Венедиктович Суходольский. – Я ответно стукнул обувью.

– Так с чего ты меня искал, Вальдемар? – Ямпольский отставил опустошенный сосуд. – Савелий, повтори-ка, друже! Да неси сюда! Ох, вот как сел, так теперь ногой не пошевелить… К чему сапоги топтать, когда у меня есть телефон?

Словно кто-то пытался опровергнуть его утверждение, Ямпольский извлек щегольской «карманник», скользнул по его окошечку небрежным взором, спрятал назад.

– Зато у меня его нет, что тебе превосходно известно, – парировал Корытов. – Вообразите, господа, он один в полку обзавёлся этой модной игрушкой, да всё никак не может нахвалиться.

– За такими игрушками – завтрашний день. Года через два-три, в экономических газетах пишут, такими обзаведется треть населения.