Елена Чудинова – Безоар (страница 2)

Кровать была отменно удобной, остальное разгляжу потом. Покуда же в мышцах ослабевают неприятные ощущения, поведаю чуть более о себе, Иване Венедиктовиче Суходольском, двадцати одного года от роду, православного вероисповедания, дворянине, студенте Исторического факультета Университета Санкт-Петербурга.

Прежде всего, я не урожденный житель столицы, а коренной скобарь. Выбор alma mater был для меня не прост, ведь наш, Псковский, университет имеет наидостойнейшую репутацию. Кстати сказать, останься я во Пскове, не ездил бы на самой дешевой марке «разиппа»: мне бы не пришлось снимать жилья. Всякому хочется в восемнадцать лет жить самостоятельно, даже и в родном городе, но родители мои, как отец вышел в отставку, заделались убежденными зимогорами. Под волшебным Изборском у нас даже не имение, а маленькая двухэтажная дача с садом, но сад превратился в предмет их страсти. В город отец с маменькой выбираются раза два-три за зиму – к доктору в случае необходимости, на какую-нибудь уж очень заманчивую премьеру либо выставку, а так даже друзей заманивают к себе и покупки заказывают по каталогам. Я младший у них, сестры успели выйти замуж, единственный брат Николай служит в Самаре. Городская наша квартира круглый год в моем распоряжении, то есть – могла бы быть, а так почти всё время заморожена.

Признаюсь, что это обстоятельство усиливало соблазн отдать предпочтение родному университету. Тут-то мне и попалось интервью, данное какой-то из столичных газет автором книги, о которой мне стоит упомянуть особо. Эта книга и определила мое решение идти по историческому поприщу. Свет она увидела, когда мне было четырнадцать лет, возраст самый раздумчивый. Что занятно, автору в тот год тоже было года двадцать три, не более. Но юность не всегда ищет совета у мудрых и седовласых, почти ровесник иной раз ближе. Герои же романа (а это был роман о Гражданской войне, причем действие большей частью происходило на нашем Северо-Западном фронте), были немного моложе автора и чуть старше меня, да и то не все. Книга эта втянула меня внутрь, как воронка, или, неромантичными словами Nicolas, в ту пору готовившегося выпуститься из Геологического факультета нашего научного святилища, оказалась «вроде бы и не настолько толстой, чтобы так долбануть по башке». В ответ я попытался «долбануть по башке» самого братца, с возмутительно снисходительной миной вертевшего в ту минуту в руках мое сокровище, но не преуспел. Брата, кстати, назвали в честь Государя, тогда еще Цесаревича (он моложе Его Величества месяца на три) и я в детстве ему на сей счет завидовал. Но я спросонок отвлекся от книги и от литератора.

Речь в том интервью шла не о Гражданской войне, а, как любят газетчики, о том и сём, вразнобой. В том числе и об образовании. Я, конечно, и читал уже с самой хорошей предвзятостью, но одна мысль опять-таки показалась словно бы сказанной только для меня. «Неважно, где расти ребенком – в Москве или в деревне, всё имеет свои преимущества, неважно, где прожить жизнь – на Невском проспекте или на островке среди холодного моря. Но в юности решительно необходимо хоть год прожить в столице. В любой столице, в Санкт-Петербурге, в Париже, в Вене или Риме. Этот период, он помогает правильно раскрыться. Нужды нет, научные школы равно представлены во всех отечественных университетах. Но столицы всё же – средоточие культурной жизни, место, где родятся судьбоносные для целых народов и стран события. Это ощутимо телесно, как климат».

Слова эти сыграли в итоге решающую роль. Поначалу просто по доверию к источнику, но после я ощутил, что в них в самом деле заключался верный совет.

Эх, на мгновение печально примечталось мне, если бы Государь уделил на беседу хоть пятнадцатью минутами больше, я бы спросил – читал ли и он эту книгу? Я спросил бы, ощутил ли он в ней то же самое, что зачаровало меня – эту затягивающую воронку, эту близость к битвам и дорогам тех лет?

Поумерь-ко наглость, Yves2, окоротил я собственные мечты. А в помощь прибегни к детской арифметике. У него – многие миллионы подданных. Сколько столетий он должен прожить, чтобы уделить единолично каждому те десять минут, что покуда еще незаслуженно выпали тебе?

Читал ли, не читал – как-нибудь уж сам догадывайся. А ведь боюсь, что не читал. Книга вышла года через полтора после его совершеннолетия. Когда уж тут… Другой бы подумал: коль скоро за романом последовал Святой Николай3 III степени, то конечно же – прочел. Но если подумать, одно не вытекает из другого. Вне сомнения, помощники у Государя таковы, что он смело полагается на их суждения. Моих грядущих трудов он также не прочтет сам, нечего и надеяться. Но это отнюдь не означает, что должного интереса к ним не будет вовсе. Придет время, и с меня спросится.

А ведь я забыл произнести название моей любимой отроческой книги. Для меня-то оное подразумевается само. Но, кстати сказать, как раз к названию у меня есть небольшая придирка. «Хранитель анка». Ей же ей, лучше было бы не «анка», но «анха»! Как это произносили древние египтяне, мы всё едино не знаем, но «анк» в этом падеже созвучен понятию «анка» из магометанской мифологии, не имеющей ровно никакого отношения к делу. Ладно, сочтём за одиозную трещинку на китайской вазе.

Этот изрядно потрепанный экземпляр по привычке сопровождает меня во всех путешествиях, вместе с любимым браунингом. Последнее, признаваясь по совести, сущее мальчишество, ибо представить, что в нём может оказаться надобность – тут нужно воображение побогаче моего. Впрочем, едва ли это большее мальчишество, чем вот эдак сонно повествовать о своей биографии несуществующему читателю. Хорошо, что об этой моей глупой привычке никто не знает и не узнает, ибо читатель, с интересом вникающий в мои монологи, есть персонаж сугубо фантомный. Я не литератор, я историк.

Тут-то, безо всякого уважения к моим планам «только полежать час-другой», старина Морфей меня крепенько обнял. Так я, одетым, и провалился в лишенную снов темноту.

Глава II Первые впечатления о Мензелинске

Яркое солнце, встретившее мое пробуждение, явило довольно приветливую картину, которой я вовсе не приметил накануне. На стенах, покрытых матовой краской в светлый беж, красовались большие и маленькие фотографии городских достопримечательностей, сделанные в сепии, с нанесенными сусальным золотом надписями – под старину. От блестящего паркета приятно пахло восковой смесью. За легкими занавесками, скрывавшими французское окно, угадывались очертания невысоких домов Большой Уфимской, надо предполагать, улицы.

Ну и заспался же я… Чемодан мой стоял посреди комнаты нераспакованным с ночи, скрывая в своих недрах самые необходимые принадлежности.

Юную горничную, хоть она и не выказывала того открыто, изрядно позабавила необходимость подавать утренний кофе в час пополудни. Не прошел незамеченным для озорных глазок и мой костюм, невольно послуживший пижамой. Глазки, как и волосы, были темными, фигурка приятная, но слишком уж субтильная, как у подростка. Ах да, здесь же татар не меньше, чем русских.

Я поймал себя на том, что оглаживаю подбородок. Хотя у меня, как у всех светловолосых, щетина не быстрая, беспокоиться рано.

Девчонка, откровенно уже прыснув, убежала досмеиваться в коридор.

Кофе же оказался выше всяких похвал. Наливая вторую чашку, я ощутил, как отступают неприятные ощущения от не слишком удобного сна. Ну, а теперь – привести себя в божеский вид, да и в город!

…Дома, в два либо три этажа, как обыкновенно строят в провинции, где места не занимать стать, не привлекали к себе внимания: преобладал классицизм либо его более поздний извод. Да уж, никак не Тюмень, где мне посчастливилось побывать на втором курсе университета. Вот там на Царской улице, что тянется больше девяти верст, царит югендстиль, вперемешку с изукрашенным кедровыми кружевами старорусским. Но на Туре природа куда строже, чем на Мензели, когда снег лежит по полгода, дома должны веселить глаз. Здесь же строения будто стремились не отвлекать взора от красоты обступающего городок пейзажа.

Миновав несколько жилых домов и невысокую мечеть, сложенную из рыжеватого, видимо местного, кирпича, я вышел к устью реки – полюбоваться старинным Екатерининским мостом и необозримым разливом вод.

Всё-таки сперва хочется поглядеть город, хоть недолго, а после – в архив. Взял я, разумеется, и рекомендацию в клуб: разговоры со старожилами иной раз оказываются отнюдь небесполезны.

За своими предотъездными волнениями я ведь запамятовал об одном деле. Хотелось мне записаться на прием к гласному от Прогрессивного блока4 – Нилу Львовичу Шарыгину. Яркий политик, а ведь родом как раз из интересующих меня краев, больше того – из семейства героических участников Черного Орла. Точнее сказать, не он сам родом, но его отец. Но Шарыгин, даром, что родился в Санкт-Петербурге, близко к сердцу держит память семьи, даже читал лекции на съездах скаутов и перед выпускниками гимназий. Полагаю, этому достойному государственному мужу оказался бы приятен мой интерес, не исключено, что мог подсказать, какие аспекты особенно важны. Впрочем, может статься, оно и лучше. Если удастся копнуть бумаг по его достойным предкам – так и будет, чем человека порадовать. А нет, так и нет.