Елена Бумагина – Пятое солнце (страница 31)

Зоя видит. Зоя видит Ее – монументальная фигура с воздетыми к небу руками витает над сердцевиной холма. Она то опускает руки вниз, ласкает, баюкает его, то снова застывает в своей грозной мольбе. Движения времен ее не касаются, они лишь шум прибоя под ее ногами.

Зоя делает три глубоких вдоха. Закрывает и снова открывает глаза. Ей нужно вернуть себя в то место и в то время, которому она принадлежит. Ей нужно успеть к костру.

Пляж у подножия холма не такой широкий, как в лагере, и к тому же сильно зарос камышом. От воды идет блеклый свет, и Зоя отмечает про себя, что узенькая полоска песка, как тропинка, ведет отсюда и прямо к «Ясным зорям». Всё оказалось гораздо проще – ей всего лишь нужно пройти вдоль воды. Она перешагивает небольшой ручеек, прорвавшийся сюда по дну оврага, огибает заросли кустов на склоне и, пройдя, как в ворота, между двух склонившихся друг к другу ив, оказывается на заветной песчаной косе. Сердце пропускает удар, глоток воздуха никак не проходит в легкие – она видит, как наверху, над деревьями уже вздымается пламя. Зоя срывается с места и бежит к линейке.

Этот последний рывок дался ей нелегко. Она едва ли не падала перед стендами, ограждающими линейку, но мысль о том, что произойдет в том случае, если она не успеет, не давала остановиться. Костер вздымался вверх почти вертикально, но пламя еще не перекинулось на всё вокруг. Все обитатели лагеря – и дети, и персонал – стояли вокруг него ровным кругом, обняв друг друга за плечи, и мерно покачивались из стороны в сторону. Пламя гудело в небесах, цветочный запах загустел до состояния дегтя и заливал всю территорию лагеря, как ядовитый газ. Зоя сплюнула на землю, растерла плевок подошвой.

Как здорово, Что все мы здесь Сегодня собрались…[9]

Это сложно назвать песней – скорее бормотание, речитатив, смысл которого не доходит даже до произносящих его. Люди качаются в трансе, не видя, не чувствуя, не замечая ничего вокруг; ждут, когда огонь выберется из ограждения и двинется на них. Да-да, они уже ждут его. Зоя протискивается через их плотно сжатый ряд и оказывается внутри. Жар от костра идет такой, что ей кажется, сейчас на ней вспыхнет одежда. Она смотрит на свои ладони, все в засохшей крови, смотрит на футболку, клочками свисающую по бокам. Она знает, что с ног до головы покрыта синяками и ссадинами, но почему-то не чувствует боли. Внутри нее всё выгорело.

– Вот и ты, – раздается знакомый голос.

Кира тоже здесь – стоит напротив, маленькая, худенькая, почти прозрачная. Никак не скажешь, что вот оно – исчадие ада. Кира видит березовый ствол у Зои в руках, и на ее лице появляется горькая усмешка. Она качает головой.

– Это не поможет. Ни это, ни осиновый кол, ничего из опереточного арсенала. Меня не взять силой.

– Потому что ты и есть сила.

Кира улыбается одними уголками губ, ее большие глаза остаются холодными.

– Зря ты думаешь, что я приношу только вред. Я ведь могу забрать, а могу и наградить. Всё зависит от тебя.

– Почему? Почему я?

Лицо ее остается бесстрастным. Что зло, что добро – всё едино для этого существа. Годы, века, тысячи человеческих жизней – лишь шепот ветра. И что бы сейчас ни произошло, она останется прежней, даже если забвение покроет мхом эти края и ни одно человеческое существо не будет появляться здесь веками. Зоя ждет ответа, хотя подозревает, что его может и не последовать. Но Кира делает едва заметное движение плечом.

– Нельзя взваливать ношу на того, кто не сможет ее вынести.

– А в чем моя ноша? Я должна преподнести тебе их жизни на блюдечке?

Кира пожимает плечами. Ей и правда всё равно? Или она просто играет с наивной смертной девочкой, возомнившей себя равной древнему могучему божеству? Вокруг костра монотонно поют, хотя песни уже не разобрать, слова распались на части, и из них, как из конструктора, собирается неведомое нечто, не имеющее смысла. Кира стоит неподвижно.

Зоя медлит еще несколько секунд, потом швыряет в костер свою с таким трудом добытую березку и разводит руки в стороны.

– Ну хорошо! Забирай меня! Если я и вправду так важна, забирай меня, пусть они остаются!

Кира качает головой.

– Нет. Не так. Ты сама должна захотеть.

Зоя смотрит в огонь. Она видит, как жадно пламя сжирает обрубки деревьев, слышит, как они постанывают, прежде чем испустить дух. Интересно, это больно? Наверняка больно, больно до отключки мозга. Но им, всем тем, что сомкнули кольцо вокруг костра, тоже будет больно. Они наверняка всё поймут, но слишком поздно. Зоя, по крайней мере, знает, на что идет…

Кира улыбается – в уголках глаз залегают морщинки. Она протягивает руку. И Зоя протягивает свою в ответ.

И повторилось то, что было сотни лет назад. Храм божества огня огнем в руины превращался. И на последнем рубеже, последней из границ, она увидела, как надвигается на нее пламень, круг за кругом. Была минута, когда ей хотелось броситься к реке и в воде искать спасения, но она раздумала, поняв, что смерть явилась освободить ее от всех забот. И она шагнула в пожар. Но языки пламени не впились в тело, а облизали ласково, обмыли, не обожгли, не превратили в пепел. И с облегчением, с болью унижения, с ужасом она поняла, что она только призрак, который видится во сне кому-то.

И взметнулись вверх ее руки и волосы. Пламя яростно охватило душу, уничтожая темное и наносное. Огонь, убивающий всё живое, не причинил ей вреда; он не нес ей смерть, он нес перерождение. Она перестала существовать. Она существовала всегда. Ее никогда не было.

Сильный толчок в спину вышвырнул ее наружу, она упала на землю, отчаянно вдохнула воздух и заорала от боли, как кричит только что родившийся ребенок. Негасимое пламя в последний раз встало на дыбы, нависло над нею беспощадной волной и тут же отхлынуло, ласково облизав ноги. Зоя жадно дышала, пока легкие не раскрылись окончательно и боль в груди не утихла. Над линейкой воцарилась оглушительная тишина. Люди стояли молча, еще не разомкнув своих круговых объятий, но уже не понимая, что они здесь делают. Зоя привстала – совершенно одна на огромном черном пепелище. Даже угли не тлели, лишь кое-где чадили последние островки пожара. Она поползла по траве, свесилась через край ямы. Под остатками дров теплилось пламя, его оранжевые языки едва виднелись на поверхности. Зоя спрыгнула вниз и стала разгребать головешки. Аккуратно, словно боясь повредить что-то очень ценное.

24 июня

Освобожденный из ловушки огонь тянется к ней, распускается дивным невиданным цветком с острыми солнечными лепестками. Зоя не может даже пошевелиться от восторга, так он завораживающе красив. Она протягивает руку, и пламенный цветок послушно плывет к ней, опускается в ее ладони, сложенные лодочкой. Ясноликая дева, махнув на прощание рукой, уплывает в своей ладье, запряженной утками. Зоя прижимает к груди ее дар, и волна блаженства окатывает ее смертное тело и бессмертную душу.

Тишина наверху вдруг взрывается музыкой и смехом. Течение жизни, замершее на несколько часов, вновь ринулось вперед радостным весенним половодьем.

«Приходи со мной попрощаться».

Единственная эсэмэска с начала смены. Все предыдущие были в прошлой жизни. Номер, конечно же, неизвестен, но Зоя точно знает, от кого она и куда нужно приходить. Свежий ветерок из форточки колышет шторы, с улицы волнами доносятся взрывы хохота. Как будто и не было ничего. Как будто это они прошли через огонь навстречу новой жизни и ворвались в нее радостные и невинные. А вот Зоя так и сидит в грязной, покрытой копотью футболке и рассматривает ссадины на руках.

– Так, надо хотя бы помыться, – бормочет она и топает в душ.

Выйдя на улицу, Зоя зажмуривается от слишком яркой зелени и солнечных бликов. Всё вокруг ликует и светится, благодарно тянет к ней руки и торопится утопить в своих объятиях. Лучше бы просто не обращали на нее внимания, это бы ей понравилось гораздо больше. На главной аллее Зое встретилась директриса, замедлила шаг. Дрогнули узкие губы на ее суровом лице, но она так и не произнесла ни слова. Сдержанно кивнула, а Зоя кивнула в ответ.

– Лови, лови! – звонко кричат девчонки на волейбольной площадке, а вслед за этим раздаются крики «ура!» и аплодисменты.

Но Зою они не интересуют, она сосредоточенно смотрит на окно изолятора. И странно, даже стоя здесь, на улице, она может чувствовать Милу там, в палате. Она чувствует холодный, вязкий комок у нее внутри, чувствует, как Милино сознание всё еще слабо сопротивляется и пытается вырваться из сковавшего всё ее существо паралича. Зоя протягивает руку. Мерзкая амеба бьется в предсмертных судорогах, а потом оказывается у нее в ладони и стекает по пальцам на землю. Трава под нею желтеет и сохнет, однако через секунду снова наливается соком.

– Осторожно! – Зоя поворачивается на крик, но не успевает увернуться от мяча, летящего прямо ей в голову. Одно движение глаз – и мяч пушечным ядром летит прочь, над площадкой, над стадионом, перелетает через забор, через пляж и глухо плюхается в речную воду.

– Ух ты, ничего себе! – девчонки столпились на краю площадки и напряженно всматриваются в небо, как будто мячик вот-вот прилетит обратно. Зоя поспешно шагает в сторону трибун. Спиной она чувствует движение за стенами изолятора. Теперь она знает, что всё хорошо.