Елена Булганова – Вечерние волки (страница 30)

Пока он говорил торопливо, давясь словами, лицо Матвея все больше превращалось в ужасную маску ненависти, Маша вся обмерла и даже не моргала. Монахи и послушник слушали молча, ничем не выражая своих эмоций. Только когда парень зашелся в кашле и снова сложился пополам, заговорил профессор:

– Все было не так, как говорит этот юноша. Мы хотели промолчать, но, видно, не получилось…

– Замолкни, гад! – сквозь кашель прохрипел Слава, но Матвей взметнул вверх ладонь, призывая к молчанию. И профессор продолжал:

– В полночь я ненадолго отлучился в храм, на службу, Игнат, – кивок на послушника, – остался приглядывать вместе с вашим товарищем за больной, которая крепко спала. И сам задремал после тяжелого дня. Разбудили его громкие голоса, открыл глаза и обнаружил, что вот он, – монах кивнул в сторону застывшего Славы, – трясет больную за плечи и кричит на нее. Игнат попытался как мог защитить девушку. В этот момент я уже возвращался, вбежал в дом и увидел два сцепившихся тела на полу. Ваш товарищ вскочил на ноги, ударил меня по лицу и выскочил за дверь. А я первым делом бросился к больной. Но она уже не дышала. Я еще пытался помочь – иногда это бывает возможно в первые минуты, – но ничего не сработало.

– Отчего же она умерла? – тихо, но по существу спросила Маша.

– Возможно, во время потасовки кто-то задел топчан – он был сильно сдвинут, – и этот толчок стал роковым. Но также я допускаю, что девушка умерла еще раньше, и ваш друг тряс ее за плечи, стараясь вернуть к жизни. Именно поэтому, учитывая пережитый им стресс, мы и не хотели вытаскивать на свет эти обстоятельства.

И тут Слава рассмеялся, жутко, дробно. Потом сделал шаг ближе к ребятам и вдруг рванул себя за волосы, отрывая прилипшие к черепу густые пряди. Кровь безудержно заструилась по левой стороне лица.

– Не верьте им! У меня череп насквозь пробит, думаете, в драке мог сам так повредиться? Нет, это они меня на улице добивали, чтобы внутри там кровью не заливать. И Соню я не трогал!..

Голос его сорвался, он снова начал давиться кашлем, но справился и буквально провыл на самой высокой ноте:

– Я любил Сонечку и никогда бы не причинил ей вреда! Мы собирались пожениться, поехать в Петроград учиться, вместе воспитывать Сашу! Она все не решалась сказать тебе, Матвей, но ты, наверно, и сам догадался, когда она меня вчера выбрала!

Он резко согнулся перед Машей, чтобы девушка могла увидеть его раскуроченный череп. Маша судорожно, сквозь зубы, втянула в себя воздух. В этот миг Матвей зашевелился, словно ожила статуя, медленным движением достал из-за пояса свой наган, наставил на сгрудившихся у незасыпанной ямы монахов и послушника длинный узкий ствол и сказал:

– Мы могли бы передать вас в руки властей, да, боюсь, выкрутитесь. Поэтому мы сами приговариваем вас к расстрелу прямо сейчас за убийство девушки: молодой, полной сил, растящей замечательного ребенка… К стене!

Монах-профессор глянул изумленно, произнес мягко:

– Послушайте, молодой человек, не нужно сгоряча вершить страшные дела…

Зашептала горячо и Маша:

– Матвей, что ты? Это же самоуправство, так нельзя!

Но едва ли Матвей хоть что-то слышал и понимал в тот момент.

Кажется, юный послушник первым осознал, что все это происходит всерьез. И дернулся в сторону вдоль забора в попытке сбежать. Но первая выпущенная из нагана пуля попала ему в колено, и парень почти рухнул на землю, уцепившись одной рукой за прутья ограды. С другой стороны ее бесновался пес по кличке Приблуда, дергал хозяина за рукав, словно пытался протащить насквозь и унести далеко-далеко. Парень поднял потрясенное, разом посеревшее от боли лицо и закричал тонким, словно бы детским голосом:

– Да будьте прокляты, убийцы! И потомки ваши, и этот город! Пусть на него обрушатся все силы ада, и это повторяется вновь и вновь, едва город придет в себя, пусть его жители раз за разом делаются безумными! Город будет погибать, пока четверо ваших потомков не изничтожат друг друга и самих себя!

Новый выстрел оборвал его крик. Именно в этот момент солнце окончательно укатилось за горизонт, одним рывком, словно не желало быть свидетелем происходящего – и душная влажная тьма покрывалом упала на монастырский двор. Пес снова завыл, страшно и безнадежно.

Профессор бросился к Игнату, ощупал его руки и шею в поисках пульса, не нашел, положил пробитую голову себе на колени. И тоже заговорил, на удивление спокойно, обратив взгляд к первым бледным звездам на небе:

– Прости ему, Господи, эту юную слабость, страх смерти не вмени во грех. Если городу по его слову суждено быть наказанным, отсрочи наказание на четверть века и дай его жителям защитников от сил зла, – взгляд его скользнул за изгородь, слабая улыбка тронула губы, – собак.

Он замолчал, и немедленно заговорил старый монах:

– Прошу, Господи, пусть потомки тех, кто положил начало злу, станут и защитой городу, приняв на себя главный удар. И если однажды один из них…

В этот миг прозвучало еще два выстрела.

Глава одиннадцатая. Во мраке

– Сав, Сав, проснись, да что же это с тобой!

Я открыла глаза и еще успела услышать собственный крик, точнее, сорванный писк из парализованного ужасом горла. Никогда раньше мне не было так страшно видеть, как один человек отнимает жизни у других.

В комнате еще стояла полумгла, но сквозь портьерную щель уже струился серенький утренний свет. Лиля, причесанная и одетая, обеими руками удерживала меня за плечи, тревожно вглядывалась в лицо.

– Саввочка, ох, как ты кричала, что-то тебя здорово напугало во сне!

– Мне и сейчас еще страшно, – пробормотала я, вцепляясь, словно в спасательный круг, в теплые ладони подруги. – Слушай, можешь включить свет, я уже встаю?

Но Лиля со вздохом помотала головой:

– Не могу. Света с ночи нет во всем городе. В аварийке сперва отвечали, что разбираются, потом – что никак не могут определить причину поломки, теперь вообще не снимают трубку. Мобильники и компы тоже не пашут, хорошо, у нас сохранился стационарный телефон с диском, бабушка не любила современные. Очень смахивает на то самое «еще хуже», о котором говорил священник.

Тоскливо зашлось сердце. Я вдруг поняла, что должна срочно рассказать Лиле о том, что видела во сне, потому что не могу нести на себе этот груз. И про могилу и крест у ограды – тоже.

Рассказ занял примерно полчаса, потому что в середине его Лиля заявила, что не станет слушать продолжение, пока я не съем хотя бы бутерброд и не запью его кофе – так ее напугала моя бледность и слабеющий голос. Мы перебрались на кухню, и, пока я мазала хлеб маслом, Лиля сбегала к соседке и вернулась с горячим чайником – у Гальперов плита была стеклокерамической.

– Бабаня как в воду глядела, когда говорила, что не стоит отказываться от газовой, – бормотала подруга, разливая по чашкам кипяток. – Теперь вот намучаемся таскать, и соседей стыдно беспокоить.

Потом с ходу переключилась на другое:

– Ну, Саввочка, пей, ешь, а потом рассказывай дальше. Меня прямо распирает от нетерпения!

Я отложила едва надкушенный бутерброд – в горло ничего не лезло, першило, возможно, я просто сорвала его своими воплями. Запивая кофе едва ли не каждое слово, я довела свой рассказ до страшного финала – гибели двух монахов и послушника прямо на монастырском дворе, у старой красной ограды.

Мы долго и тяжело молчали, потом Лиля каким-то стиснутым голосом подвела итог:

– Значит, ты считаешь, что мы с тобой, Ника и Володя – потомки тех четырех ребят, что натворили кучу худых дел сто лет тому назад? И именно наша смерть или что-то близкое к ней остановит то, что сейчас происходит в городе?

На самом деле я ни в чем не была уверена.

– Тот монах хотел сказать что-то еще, но Матвей застрелил его.

– Понятно. То есть нет, ничего не понятно. Пусть моя прапрабабушка была комсомолкой и еврейкой, но, Сав, я не верю, будто монахи хотели сделать с ней что-то ужасное!

– Так я тоже ни на минуту в это не верю! – горячо поддержала я. – Наверняка во всем виноват тот скользкий тип, Святик. Соня любила Матвея, на Святика даже смотреть почему-то ей было страшно и противно. Но при этом сама вроде как захотела, чтобы именно он дежурил рядом с ней в первую ночь, а еще раньше с ним в лес пошла, когда все и случилось. Кстати, а что случилось-то? Не волк же в самом деле на нее напал. Сдается мне, что сам Святослав это и сделал. А потом себе голову и лицо разбил, чтобы свалить все на монахов! А кстати, как ты так быстро сообразила, что Соня именно твоя прапрабабушка, я же это не успела сказать?

– Да чего тут долго думать? Ведь дедушка-то мой, бабанин муж, по отчеству был Александрович, хотя я его совсем почти не помню. Но я знаю про прадеда Сашу, дедушкиного отца, что он молодым ушел на фронт, вернулся контуженным, но живым, женился. А в сорок пятом погиб, уже здесь, в этом городе, вроде как от рук сбежавших пленных немцев. Но ты же понимаешь…

Я понимала. И не находила слов. Навалилось ощущение какой-то нереальности происходящего, будто я так еще и не проснулась. Хорошо бы!

– Думаю, прадед просто не успел или не захотел рассказать жене про могилу своей матери у монастырской стены, иначе бы мы все про нее знали и навещали. Другая-то наша родня вся в войну погибла, не успели убежать от немцев.