Елена Богданова – ТЕНЬ В ЗАПОВЕДНОМ ЛЕСУ. Спектр клинических расстройств (страница 2)

— Чувствую нечисть всякую. По воздуху от них шлейф идет определенный — пахнет онемением и сыростью. Сумрак посмотри, только не вглядываясь, расфокусируй глаза, и увидишь дымку над тропой.

Ивар зажмурился, потом открыл глаза и уставился на туман:

— Я не умею так. Если смотреть, то вглядываться надо, чтобы рассмотреть детали.

— Ошибаешься, — Велемир тронул коня шагом. — Чтобы увидеть скрытое проклятие, зрение по-другому нужно настраивать. Если смотреть слишком жестко — увидишь только обычные деревья. А Тень прячется между полутонами.

— Ладно тебе, не морочь мне голову, — буркнул юноша, хотя по его спине пробежали холодные мурашки.

Лошади сделали еще несколько шагов, и сквозь плотную завесу серой дымки впереди наконец-то проступили покосившиеся и безжизненные силуэты соломенных крыш Деревни Вересковых Пепелищ.

Приближаясь к первым домам, Велемир резко натянул поводья. Ивар едва не налетел на него сзади, но, проследив за взглядом Охотника, испуганно замер.

Над крышами домов, прямо в сером небе, лениво закручивались тяжелые, маслянистые вихри сумрака. Они не были обычным дымом из печей — они двигались против ветра, медленно стягиваясь от окраин к центру поселения, словно собираясь в одно огромное, грозовое черное облако. Воздух вокруг стал настолько вязким, что кони испуганно храпели и отказывались идти вперед.

— Нам надо прибавить ходу! — Велемир расправил широкие плечи, его угрюмость мгновенно сменилась жесткой собранностью Охотника. — Ивар, торопись! Вихри сумрака собираются вместе. Это Проклятие выкачивает из твоих людей последние остатки сил. Как только они отдадут всю свою жизненную энергию Тени — облако сомкнется, и спасать будет уже некого. Будет слишком поздно.

ГЛАВА 2. Пустой кубок кузнеца

Они ворвались в деревню галопом, но стук копыт тонул в липкой, звенящей тишине улиц. Деревня казалась вымершей. Ни лая собак, ни детского смеха. Проезжая мимо ратуши, Велемир свернул к площади, у края которой высилась приземистая каменная постройка с тяжелой дубовой дверью. Окна были черными, а из трубы не шло ни искорки. Это была главная кузница.

Когда-то здесь круглосуточно гремел металл, а искры долетали до середины улицы. Теперь же на пороге, прямо в остывшей золе, сидел Кузнец — самый сильный и могучий мужчина в поселении. Его огромные руки бессильно лежали на коленях, голова была опущена, а на плечах плотным, тяжелым слоем лежал пепельный саван Серой Невидимки. Рядом в грязи валялся его знаменитый кузнечный молот, который никто в деревне не мог даже приподнять. Кузнец смотрел перед собой остекленевшим, пустым взглядом.

Велемир соскочил с седла ещё до того, как его конь полностью остановился. Его сапоги глубоко увязли в серой, мёртвой золе, которой была усыпана вся земля возле кузницы. Он подошёл к великану и внимательно вгляделся в его лицо.

— Посмотри на его плечи, Ивар, — тихо, но жёстко произнёс Охотник, не оборачиваясь к юноше. — Видишь этот серый налёт на его кафтане? Это не копоть от горна. Это паутина Серой Невидимки. Она всегда начинает с самых сильных. Ей нужно выкачать волю у тех, на ком держится деревня, чтобы остальные сдались без боя.

Ивар тоже слез с коня, испуганно прижимая к себе кожаный мешок с серебром.

— Дядька Бьёрн... — позвал юноша, делая шаг к кузнецу. — Это же я, Ивар. Я привёл его. Я привёл Охотника! Вставай, надо разжечь огонь, сумрак над нами уже в тучу сбивается!

Кузнец медленно, с трудом повернул голову. Его шея скрипнула, словно несмазанные ворота. В его глазах не было ни страха, ни злости — только леденящая, бесконечная пустота.

— Зачем?.. — выдохнул он, и этот звук заставил Ивара вздрогнуть. — Пусть собирается. Мне всё равно, парень. Огонь мёртв. И я мёртв. Иди мимо. Здесь больше некому ковать мечи.

Велемир присел перед ним на корточки, заставив Кузнеца посмотреть себе в глаза.

— Твоё тело цело, Бьёрн. Руки не сломаны, сердце бьётся. Почему ты решил, что ты мёртв? — Охотник протянул руку и слегка коснулся пальцами тяжёлого кузнечного молота, лежащего в грязи. От металла веяло могильным холодом.

— Потому что внутри меня ничего не осталось, — Кузнец закрыл глаза, и его огромная грудь тяжело опустилась. — Я всю жизнь тащил эту деревню на себе. Мой отец говорил мне: «Ты железный, Бьёрн. Ты не имеешь права падать. Ты должен ковать, даже если руки устали». И я ковал. За двоих, за троих, без сна и продыху. А месяц назад я проснулся утром... и не смог поднять руку. Молот стал весить как целая скала. И в эту секунду ко мне пришла Она.

— Серая Невидимка, — констатировал Велемир.

— Да, — прошептал Кузнец. — Она накинула мне на плечи свой мягкий, прохладный плащ и шепнула: «Отдохни, Бьёрн. Ты так устал. С тебя больше никто ничего не потребует. Будь никем. Будь бессильным, и тогда этот вечный долг наконец-то отпустит тебя». И знаешь что, Охотник? Мне впервые в жизни стало так легко. В этой серости нет боли. В ней вообще ничего нет. Оставь меня здесь. Бессилие — это единственный способ для меня просто лежать и не быть должным всему миру.

Ивар в ужасе посмотрел на Велемира:

— Охотник, что он такое говорит?! Он же сдался!

Велемир поднялся, его взгляд стал глубоким и сострадательным.

— Он не просто сдался, Ивар. Его психика задыхалась от непосильной ноши, и этот ступор — её единственный способ спасти Бьёрна от полного безумия. Он выбрал стать каменным, чтобы его наконец-то оставили в покое. Но Колдунья обманула его: плащ, который обещал отдых, медленно высасывает его жизнь.

Охотник обернулся к кузнице и резко дёрнул запертую дубовую дверь. Она поддалась с пронзительным скрежетом. Внутри царил полумрак, пахло старой гарью и сыростью. Огромный кузнечный горн в центре зала выглядел как мёртвый алтарь.

— Ивар, нам нужно вернуть этому дому тепло, но не для того, чтобы заставить Бьёрна снова работать на деревню. Нам нужно разжечь огонь для него самого.

— Но в горне только старый пепел! — крикнул юноша, подходя к огромным кожаным мехам. — Дрова отсырели, искры нет!

— Искра есть внутри Бьёрна, просто она завалена камнями его вечного «Я должен», — Велемир достал из своего кожаного мешка небольшой флакон из темного стекла, в котором переливалось густое, золотистое масло. — Раздувай мехи, Ивар! Качай изо всех сил! А я пойду расторгать его сделку с Серостью.

Велемир стремительно прошёл вглубь кузницы, перешагивая через разбросанные в беспорядке заготовки и ржавые клещи. Его острый взгляд скользил по тёмным полкам, заваленным остывшим шлаком. Внезапно среди груды серого лома что-то блеснуло. Охотник протянул руку и извлёк на свет небольшой медный кубок. Он был покрыт толстым слоем пыли, но стоило Велемиру смахнуть её ладонью, как под пальцами проступили искусные, хотя ещё немного неуверенные, детские узоры.

— Вот оно! — вскрикнул Велемир, и его голос эхом разнёсся под мрачными сводами кузницы.

Ивар на секунду перестал качать мехи и удивлённо уставился на Охотника:

— Что это, Велемир? Просто старая кружка...

— Не просто кружка, Ивар, — Велемир бережно вынес находку к свету, на порог. — Этот кубок сделал сам Бьёрн, когда ему было всего десять лет. Его отец тогда заботливо помогал ему, поправляя своей огромной ладонью каждый завиток на неокрепшем металле, обучая сына семейному ремеслу. Из поколения в поколение передавалось это умение в их роду. В этом кубке — его первая, чистая любовь к огню. Время, когда ковать было не тяжёлым бременем, а весёлой игрой рядом с отцом.

Велемир откупорил флакон из тёмного стекла и капнул несколько капель золотистого масла прямо на дно медной чаши. Кубок мгновенно отозвался — металл потеплел, засиял изнутри ровным, янтарным светом, а узоры на нём словно ожили. Охотник подошёл к замершему гиганту и протянул ему чашу:

— Выпей это, Бьёрн. Это вернёт тебе тепло. Но не для того, чтобы ты снова стал каменным щитом для деревни. Вспомни, ради чего ты сам, по своей воле, когда-то выбрал этот огонь.

Бьёрн медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых цепей, поднял свои огромные дрожащие руки и взял маленький кубок. Едва его пальцы коснулись тёплого металла, как саван Серой Невидимки на его плечах пошёл мелкими трещинами.

Как только Бьёрн поднёс кубок к губам и сделал первый глоток, в его могучей груди что-то резко сжалось. В один миг сквозь пепельную серость прорвались воспоминания тех далёких, ярких и абсолютно безоблачных дней. Внутренний взор Кузнеца затопило картинами из детства. Он вспомнил всё: как совсем малым пацаном крутился у горна, как отчаянно упрашивал своего отца, чтобы тот как можно раньше взял его в подмастерья и начал обучать мастерству. Он снова увидел себя — маленького, заворожённого огнём мальчика, который затаив дыхание смотрел на танцующие искры и на всё, что делают сильные руки его отца. Как сильно ему тогда хотелось поскорее вырасти, стать взрослым и продолжать это великое семейное дело!

Тяжёлая слеза покатилась по заросшей щеке Кузнеца, оставляя чистую дорожку на грязной от золы коже.

— Отец... — хрипло прошептал Бьёрн, и его плечи судорожно задвигались. — Я забыл. Я забыл, как сильно любил этот звук. Я думал только о том, что всем должен... Я превратил своё ремесло в каторгу.

— Колдунья заставляет тебя помнить только усталость, чтобы выкачать твою душу, — Велемир положил руку на его плечо, и его голос зазвучал с великой силой. — Но твоя искра — она принадлежит тебе, а не деревне и не чужому долгу. Вставай, мастер. Твой отец ковал с радостью. Пора растопить этот лед.