Елена Богатырева – Однолюб (страница 27)

– Ах да, да, – спохватилась Настя. – Поедем к отцу. Его сейчас нет в городе, но ключи – у меня.

И она махнула рукой маршрутке, катившей вдоль тротуара.

Глава 15. Неудачный бросок

Людмила вышла на крыльцо, села рядом с Виктором, положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Мир менялся с каждой минутой. С того дня, как она покинула родительский дом, мир остывал. Делался чужим, холодным и жестоким. И такой же становилась она. Сколько же жизней она прожила? В первой, в той, которая казалась ей теперь самой светлой из всех, что ей выпали, была влюбленной девочкой. Девочкой, мечтавшей о счастье. Во второй – королевой, наделенной головокружительной властью, в третьей – калекой и пленницей. А вот что за четвертая жизнь ей уготована – совсем не знала. Да и долго ли она продлится – тоже. И кем ей стать – никак не могла решить.

Кому рассказать, кому поведать о своей страшной судьбе? Кто поймет? Только он один. Витя. Пусть он теперь не такой, как прежде, когда подарил ей первый стеклянный поцелуй, когда кружил ее на руках у подъезда и звал замуж. Если закрыть глаза и положить голову ему на плечо – то же ощущение тепла, тот же запах и так спокойно на сердце, словно исполнились все желания и ничего больше на свете не хочется – полное блаженство.

Кем же ей сделаться в оставшиеся годы, или даже пусть – дни? Может быть вернуть лучшую из своих жизней? Попробовать начать все сначала с Виктором? Пусть жизнь покалечила их, но чувств не разбила. Пусть он немного сумасшедший, или даже не немного, – пусть. Но ведь и в этом сумасшествии для него существует одна только единственная женщина – Люся, так этот человек устроен. Ах, если бы ей понять это раньше! Как она могла бы быть счастлива! Как они могли бы быть счастливы!

Они сидели на крыльце неподвижно. Ветер бросал пряди волос Людмилы Виктору в лицо. Он слегка улыбался и, если присмотреться, вовсе не казался каким-то особенным. Она почувствовала знакомый укол страсти. Легкий, как предупреждение…

Людмила резко выпрямилась и закрыла руками лицо. Нет, только не это. Страсть всегда оказывалась сильнее ее. Она не сможет победить, не сможет преодолеть. Виктор сидел по-прежнему неподвижно и смотрел прямо перед собой. Но она могла бы поклясться, что он почувствовал все, что с нею творится. Не догадался – нет, для этого ему теперь не хватило бы ума. Почуял, как зверь – всем телом, инстинктом. Он целую вечность вставал, а потом целую вечность поворачивался к ней. А она все еще не отнимала рук от лица, не в силах признаться себе, что она все еще женщина, что все ее желания остались с нею, что этот мужчина может удовлетворить ее страсть…

Виктор поднял ее на руки не рывком, как тогда, в юности, а осторожно. Не стремился заглянуть в глаза – прижался щекой к ее виску. Помедлил мгновение, словно ожидая, что она закричит, чтобы он немедленно отпустил, чтобы убирался прочь, как уже было однажды…

Она не закричала и ничего не сказала. Значит, теперь можно. Дыхание у нее было тяжелым и жарким… Сердце стучало так, будто выпрыгнет сейчас из груди. Любимая. Если нет тебя – нет ничего. Нет жизни. И ничто не имеет значения. Нет тебя – и мир остывает, и сердце покрывается корочкой льда, и глаза видят только прах, не в силах разглядеть вечности. Любимая, я сделаю для тебя все, что захочешь. Даже если ты не скажешь мне об этом, я догадаюсь сам…

Чуть позже Людмила смотрела в потолок и безмятежно улыбалась. «Любимая», – шептал рядом Виктор. Ну чего ей еще? Жизнь продолжается! Чего же она все время ждала от жизни, чего искала в ней? Страсть разбудила в ней жизненные токи, они побежали по нервам, придавая существованию новый смысл, иной ракурс. Неуверенно шевельнулось замолчавшее было желание мести. Шевельнулось и, не почувствовав сопротивления, развернулось словно знамя, на котором было начертано: «Нельзя простить такое! Отомсти ему, как он того заслуживает!» И тут же из памяти вынырнуло оскалившееся мерзкое лицо Петра. Он улыбался так, словно торжествовал победу. Но даже в стеклах его очков плясали огоньки беспокойства. «Нет, врешь, слишком хорошо я тебя знаю, – думала Людмила. – Ты не дашь мне уйти и спокойно скоротать век где-нибудь в лесной глуши. Ты будешь искать меня повсюду, пока не найдешь!»

Значит, выбора не остается. Нужно принять бой, пусть неравный, а там – будь что будет. И значит, нужна была эта ясновидящая девчонка.

– Витя. – Людмила придвинулась к нему ближе. – Мне нужна твоя помощь!

– Любимая, я сделаю для тебя все, что захочешь…

К утру Слава замерз так, что едва мог шевельнуться. Он не представлял, день теперь или ночь, пока не услышал шарканья ног над головой. Походило на то, что дом ожил, а стало быть – утро. И может быть, даже о нем кто-то вспомнит.

Не успел подумать, как над ним скрипнула дверь и в образовавшийся проем упала бледная полоска света. Слава попытался разглядеть человека, спускавшегося к нему. Но в глаза ему ударил свет фонаря, и он крепко зажмурился. Ему оставили половину буханки белого хлеба и пластиковую бутылку с водой. Перед тем как уйти, человек вытащил нож и разрезал веревку на запястье у Славы, оставив длинный порез на тыльной стороне ладони.

Вместо того чтобы хоть что-нибудь предпринять – позвать на помощь, кинуться на этого человека или же утолить жажду и голод, Слава сидел и думал о том, как когда-нибудь Стася будет смотреть на глубокий след от этого самого пореза. Посмотрит, вспомнит, ничего не скажет, а только придвинется ближе…

Он так отчетливо представил это, словно именно такое будущее было предопределено. Словно именно так все оно и будет в одно безмятежное утро, когда они вместе со Стасей проснутся одновременно и повернутся друг к другу.

Здравый смысл медленно покидал Славу, росла убежденность в том, что если он станет думать о будущем, о том, что будет с ними через год или два, то сегодняшний ужас не сможет взять над ним верх и никто не сможет причинить зла ни ему, ни его дорогим девочкам.

Слава несколько раз сжал и разжал пальцы. Это незамысловатое упражнение вызвало такую сильную боль, что он чуть было не потерял нить своих рассуждений, а главное – пусть странную, но все-таки уверенность, что все закончится хорошо. Боль всколыхнула в сердце ужас, вслед за которым с самого дна вспорхнули черными воронами омерзительные картины: связанная по рукам и ногам Стася, плачущая Леночка и он сам – беспомощный и едва живой. Слава тряхнул головой. Нельзя поддаваться. Нужно вынашивать веру в другое будущее и тогда оно рано или поздно непременно наступит. Он потянулся к бутылке с водой, поднес ее к губам, с жадностью выпил половину и вдруг понял, что вода имеет странный привкус, приятный, правда, но все-таки какой-то непонятный. Он замер, прислушиваясь к работе своего организма: сердце стучало по-прежнему тихо и глухо, в животе чуть слышно бурчало от голода, в ушах шумел ветер. Стоп! Какой ветер? Здесь же нет никакого ветра! Но гул усиливался, становился все более протяжным и громким. Теперь казалось, что это не ветер, а море шумит – размеренно и гулко, волны мягко бьются о прибрежные валуны и упруго откатываются назад. Он мог поклясться, что видит эти волны – забавные, как в мультипликации.

Последняя мысль, посетившая его перед тем, как провалиться в небытие, была о том, что он непременно замерзнет здесь, и тогда, пошарив вокруг руками, Слава наткнулся на ворох старых матрацев и забился в них как в гнездо. Море шумело все громче и громче, теперь его шум вполне мог сойти за рев реактивного самолета на взлете. И Слава чувствовал, что и сам вот-вот взлетит, такая легкость образовалась в теле, что земное притяжение на него, казалось, больше не действует…

Рудавин сидел в кабинете, обложившись со всех сторон папками. Работа не двигалась с того самого дня, когда раздался зловещий звонок из Луги. Неприятный холодок в области солнечного сплетения нарастал, его щупальца порой медленно пробирались вверх и мертвой хваткой сдавливали сердце. Мысли о Людмиле превращали Рудавина в неврастеника. Стремление предвосхитить ее удар походило на навязчивую идею, от которой он не мог отвязаться даже во сне. Порой, подтрунивая над собой, Петр называл свое состояние пародией на паранойю, однако боялся признаться себе в том, что был бы более точен, дав то же определение без смягчающего слова «пародия», предназначавшегося скорее для самозащиты, чем для конкретности.

Сегодня ему явно не удастся поработать. С минуты на минуту здесь будет Анна. Он отправил ее к Насте с тем, чтобы она любыми правдами и неправдами привела к нему дочку этой ясновидящей девчонки. Любым способом – так он ей и сказал. У Анны никогда не случалось провалов. В ее анкете не было зафиксировано ни одной мелкой погрешности при выполнении заданий. Как только она войдет в его кабинет с девочкой, он позвонит Насте и встретится с нею сегодня же. И сегодня же узнает, где искать Людмилу. И ни за что не спросит, сколько ему осталось…

Петр словно темную тень отогнал от себя мрачную мысль взмахом руки. Анны не было слишком долго. Даже если все шло не совсем гладко, она уже должна была вернуться. Или позвонить… Но телефон молчал, за дверью стояла гробовая тишина, и Петру ничего не оставалось как ждать, прислушиваясь к стуку собственного сердца.