Елена Богатырева – Однолюб (страница 26)

Сын раздражал его все больше и больше. Словно он уже дал себе клятву посвятить жизнь больной матери и поглядывал на отца так, будто приглашал его сделать то же самое. Дима старательно учил уроки, бегал по магазинам и аптекам, драил судно без всякого отвращения. И безмолвно умолял отца последовать его примеру.

Страдания Николая оборвались через два месяца, когда он наконец решился на первый в своей жизни побег. Побег от действительности. Мысль о том, что можно уехать куда-нибудь подальше, позабыть обо всем и все начать сначала, прочно овладела его надорванным страданием сердцем. И он бежал!

Правда, бежал не в прямом смысле – сверкая пятками или, скажем, не вернувшись однажды с работы. Он действовал решительно, быстро, но весьма обдуманно. Не оставлять же ей одной все нажитое добро! В один прекрасный день, не глядя в сторону жены, он быстро, но аккуратно сложил в чемоданы свои вещи. Забрал ровно половину кастрюлей и тарелок, вилок и чашек. Из двух занавесок, висевших в столовой, забрал одну.

Жена не сводила с него глаз. Боковым зрением он видел, как она сидит посреди комнаты, глупо улыбаясь, в надежде, что все это – розыгрыш. Николай собирался закрыть дверь осторожно, но дверь потянул сквозняк, она вырвалась из его рук и грохнула так, что посыпалась штукатурка с потолка. Николай вздрогнул и поморщился. Из-за двери слышался громкий крик жены и Димкины причитания: «Мамочка, успокойся, он вернется, вернется…» Николай быстро побежал по ступенькам вниз…

Поначалу побег принес ему чувство невероятного облегчения. Но вскоре, когда весть о его поступке облетела знакомых, он понял, что никто не понимает его страданий, никто не одобряет принятого решения. Даже ближайшие друзья теперь подавали ему руку словно нехотя. И тогда он совершил второй побег – уехал в другой город.

Новая жизнь началась и протекала совсем не так, как ему представлялось. Совершая побег, он считал, что всего-навсего бежит из одной жизни в другую. Но остановиться ему больше суждено не было. Вся последующая жизнь обернулась сплошным бегом по кругу.

Завербовался на север и, поддавшись чарам местной обольстительницы – буфетчицы Глаши, он, сам не понимая как, связался с бандитами, промышляющими на золотых приисках. Через год, осознав наконец, что творит, Николай снова подался в бега. Но теперь по его следу гнались и бывшие приятели, и милиция, и забрюхатевшая буфетчица Глаша.

Он переезжал из одного северного города в другой, жил случайными заработками. Несколько лет скитаний превратили Николая в отменного знатока человеческих душ. Если зависишь от других людей, поневоле научишься понимать их с полуслова, а то и вовсе без слов. После нескольких увесистых оплеух станешь догадываться, кто отнесется к тебе сочувственно, накормит и обогреет, а к кому лучше не соваться вовсе. После нескольких неудачных экспериментов поймешь, какую байку рассказать доброй старушке, какую – придурковатому мужику, а какую – неказистой, но совсем неглупой бабенке. Старушке лучше про смерть родителей от руки душегубов, мужику – про жену-стерву, а бабенке – про невыносимое свое одиночество.

Жизнь Николая плавно перетекала из одного дома, где удалось зацепиться на некоторое время, – в другой, из одного города – в другой. Он превратился в бродягу, забывшего, кем он был, и не понимающего, кем он стал. А думающего только о том, как бы втереться в местную компанию пьянчуг, чтобы у какого-нибудь пропащего забулдыги, не успевшего пропить комнату в коммунальной квартире, переночевать, вымыть шею и стащить что-нибудь из холодильника, урчащего в общей кухне.

Со временем он обрел свойственную бродягам циничность. Одной только искренностью не заставишь человека по доброй воле раскрыть кошелек или пустить на ночлег. Нужен подходец. А значит – холодный расчет и актерское мастерство. С годами людей, которые легче других попадутся на твой обман, чувствуешь за версту. Казалось бы, чем вон та кругломордая да краснощекая с одеревеневшим взглядом не подходит? Неужто не пожалеет, если поплакать про свою несчастливую молодость и одинокую душу? Поначалу Николай и к таким совался. Но очень скоро понял – слишком уж такие дуры здоровые. И жалость у них тоже здоровая – только к собакам и кошкам. Для тех – обязательно принесут что-нибудь из дома в баночке, а такого, как он, прогонят взашей, как к ним не подкатывайся.

Николай специализировался на искалеченных грубым бытом интеллигентках. Одиноких, конечно. Такие, собственно, не одинокими и не бывают. Зато понимали с полуслова, кивали и сморкались в платочек, стоило ему только завести речь о своей горькой судьбе и папе профессоре. Жалостливый рассказ в таких случаях прерывался у порога сердобольной тетеньки и на просьбу пустить на постой в связи с вышесказанным, интеллигентка отказать не могла и, испытывая страшную неловкость, накормив и нередко напоив вечного странника, стелила ему постель где-нибудь на полу в кухне с тараканами, чтобы провести бессонную ночь в собственной постели, прислушиваясь к шорохам, ежеминутно вздрагивая и судорожно натягивая одеяло по самый подбородок.

Приставать с некрасивыми предложениями к таким женщинам не стоило, это Николай тоже знал по опыту. Честь свою они берегли паче дворянских корней и интеллигентного образа. Зашел он к одной такой в комнату, спросить воды. В кране кончилась, а у нее на столе графин полный стоял. Только рот открыл, а она такой визг подняла, хоть всех святых выноси.

Интеллигентные старушки попадались и вовсе на диво. Привела одна такая его домой, пожалев. Задрипанная была бабулечка, в засаленном пальтишке с престарелой, почти лысой, норкой. А дом у нее оказался – хоромы. Хрусталя, ковров, картин разных – без счету. Холодильник открыла – там по триста граммов, правда, но зато всех продуктов на свете – на любой выбор и вкус. Внуков своих, рассказывала, на порог не пускает. Дочку свою, говорила, пять лет в глаза не видела. Все, говорила, смерти ее хотят. Бывает и так: родных – в шею, а первому проходимцу и оборванцу доверилась. Прожил у нее тогда Николай около месяца. Как на курорте. Полы она его, правда, натирать заставляла. А так – ничего: поила, кормила, денег не спрашивала. Когда уже все рассказала про окаянных своих родственников и начала повторяться, почему-то стала коситься на Николая недобро, – он и покинул ее, не дожидаясь скандала. Стянул пару шерстяных носков из нафталинового шкафа и доллар, красовавшийся за стеклом в буфете. Доллар на поверку оказался всего лишь ксерокопией, а носки рассыпались в пыль – до того были поедены молью.

Однажды, где-то под Оренбургом, посреди знойного лета, с Николаем произошла удивительная история. Шел он по улице, почувствовал, как кольнуло сердце, прикрыл глаза, а когда открыл их, уже глядел в белый потолок покосившегося деревенского госпиталя. Между тем, как он закрыл и открыл глаза, пролетело несколько часов. Инфаркт, сообщили врачи, явно не испытывая к нему ни малейшего сострадания. «Отбегался дедок», – весело расхохотался молодой псих с соседней койки.

Выписавшись из госпиталя, Николай чувствовал себя отяжелевшим и к скитаниям больше не способным. В отличие от настоящих бомжей у него всегда было определенное место жительства, куда он мог беспрепятственно вернуться. Сын, поди, уже взрослый. Сочинить для него историю про то, как сидел в тюрьме все эти годы под чужим именем без права переписки. Страшное что-нибудь придумать, чтобы поверил, пожалел и позаботился о нем на старости лет.

Розыски сына были долгими и трудными. Но мир не без добрых людей и не без разговорчивых. Димка давно перебрался в другую часть города. И таким домом обзавелся, что у Николая все сомнения отпали относительно дальнейшей своей судьбы. Позвонив, он собирался тут же, на крыльце, бухнуться сыну в ноги и начать предварительно вытверженную назубок историю о превратностях злой судьбы и тюремных вшах. Он даже ноги слегка согнул в коленках, чтобы падать было не высоко и не больно. Но в доме стояла полная тишина, и никто не торопился открывать и выслушивать его душераздирающую исповедь.

Николай просидел на крыльце до темноты, пока его не заметила соседка, выгуливающая французского бульдога. Ей-то и пришлось выслушать печальную историю, тут же перелицованную и лишенную даже намека на тюремное прошлое. Соседка выслушала спокойно, помощи не предложила, а посоветовала ехать на улицу Энгельса к Стасе, которая по всему доводилась старику родной внучкой.

Так дед очутился у Насти. Внучка оказалась у него странная – обрадовалась деду так, словно ждала его уже много лет. Никаких объяснений не потребовала, накормила, напоила, спать уложила. Вино, правда, оказалось у нее подозрительным. Но может быть, и не в вине дело, а в его возрасте и болезнях. Только-только деду стала мерещиться спокойная старость в кругу семьи, как снова нужно было куда-то бежать и от кого-то прятаться. Судя по лицу Насти, ее преследователи были людьми страшными, от которых можно ожидать чего угодно.

Дед растолкал Настю, когда в автобусе остались только они втроем.

– Кольцо! Приехали! Дальше-то что делать будем?

– Не знаю, – пролепетала Настя.

– Спать пора! – насупившись, сообщила Леночка и тут же сладко зевнула.