Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 51)
– А как же мы?
– Вы должны ехать в деревню. Я к вам заеду перед командировкой.
Шура поцеловал спящую дочь и выскочил на ближайшей станции.
Как назло, поездов обратно в Ленинград в ближайшее время не было. Пришлось ждать на станции до утра. Ноги окоченели, но в голове у Шуры была только одна мысль – только бы успеть, только бы за братьями не пришли раньше.
Наконец, рано утром Шура сел в первый поезд до Ленинграда, который, казалось, тащился особенно медленно, постоянно притормаживая и долго простаивая на остановках. Иногда Саше казалось, что быстрее было бы пойти пешком.
К полудню Саша был в Ленинграде у Гулиной квартиры на Фонтанке. Он стучал в дверь, но никто не открывал.
– Что Вы тарабаните на всю парадную? Их нет, не видите что ли? – заругала Шуру старуха, спускающаяся по лестнице.
– А где они, Вы не знаете? Мне срочно нужно их увидеть!
– Увезли их. Вчера ночью мотор приходил.
– Какая машина? Черная?
– Ну да, черная… Какая же еще?
– За рулем была женщина?
– Да почем я знаю? Может, и женщина… Кто их сейчас разберет? Все одинаковые, в кожанках!
Шура подумал, что Зоя все-таки сдержала слово. Зря он в ней сомневался.
– А ты им кем будешь? – бабка становилась слишком любопытной.
– Неважно. Раз они уже уехали, все остальное неважно…
Приободренный Саша вновь отправился на вокзал. Как только он сел в поезд, он моментально уснул и проснулся лишь к нужной остановке.
Глава IX
I
Когда Саша вернулся в Ленинград из длительной командировки на Урал, он был шокирован известием, что его братья все-таки были арестованы в ту ночь и сосланы в Уфу.
Шура пытался найти Зою. К его удивлению, в ее шикарной квартире уже жили другие люди, которые понятия не имели, где искать прежнюю хозяйку. Напрямую в ОГПУ идти было нельзя, его в любой момент могли схватить, как Елисеева.
Саша не мог поверить, что его революционная валькирия не сдержала слова. Он проклинал ее и тот день, когда они встретились. В голове роились мысли, как уничтожить обманщицу, сломать ей жизнь. Он так никогда и не узнал, что Зою тогда арестовали за пособничество врагам народа и лишь чудом не расстреляли. Через несколько лет бывшую чекистку освободили благодаря заступничеству одного из руководителей ОГПУ.
Братья приняли свою ссылку спокойно. Незадолго до ареста Гуля получил письмо от отца, на которое он не ответил. Во время обыска послание из Парижа было найдено и послужило дополнительным аргументом обвинению. Но Елисеевы понимали, что все это было лишь мишурой – даже если бы не было письма, их все равно отправили бы в ссылку, как массу других сограждан, по рождению не принадлежавших к привилегированному нынче рабоче-крестьянскому классу. Происхождение подвело.
Вера поехала в Уфу с супругом, а двадцатипятилетняя Тася осталась в Ленинграде. Она была артисткой оперетты, и Гуля не хотел, чтобы дочь потеряла из-за него место в театре.
– Ну что, допрыгался? – подсмеивался Гуля над Петей: – А я предупреждал!
– Я здесь не причем! – парировал младший брат: – Кто будет подозревать такого оболтуса, как я? Все из-за тебя! Это у тебя слишком серьезный, не сказать, суровый вид! Явно задумал что-то… А что было в отцовском письме?
– Просил прощения, если кратко.
– Можно и не так лапидарно. Ты не ответил?
– Нет. И, как видишь, к лучшему… А то нас сразу в расход бы пустили…
– Ты его не простил?
Гуля помолчал.
– Нет. Мне иногда снится мама. Она такая несчастная, одинокая…
– А мне она совсем не снится… Я ее почти не помню, хотя мне было уже двадцать, когда… Нет, конечно есть фото, и я знаю, как она выглядела. Но вот голос или запах… Помню, она постоянно плакала из-за отца… Знаешь, мне кажется, если б со мной что-то случилось, она бы не заметила, потому что вся была в своем горе…
– Жаль, ты не помнишь – у нас была вполне счастливая семья, хоть и не без своих нюансов. Пока отец все не разрушил.
– Попробуй посмотреть на это с другой стороны. Что ему было делать, если он ее разлюбил?
– Петя, тебе сорок лет! Кроме любви есть еще ответственность, обязанность, долг, в конце концов!
– Гуля, просто тебе с Верочкой повезло… Ты не понимаешь, как это, жить с кем-то, кто опостылел…
– Поучи меня еще! К слову, мне пора бежать на лекцию, – в Уфе Григорий Елисеев-младший устроился работать в медицинский институт: – Слово-то какое-то выбрал – «опостылел». Что за лексикон героини Островского?
– Все-таки немного обидно, что он мне письмо не написал… Как думаешь, почему?
– Возможно, потому что ты его уже простил…
II
Весной Григорий Григорьевич с супругой отправились в Гранд Опера на концерт Шаляпина, давно покинувшего Советскую Россию.
Послушать великолепный бас собрался почти весь русский бомонд в изгнании. Даже в эмиграции, не всегда имея средства на элементарные нужды, русские женщины блистали. Окутанные в вуали страданий и вечной тоски, в сопровождении печальных кавалеров с идеальной выправкой, они казались еще загадочнее. Грусть стала их неотъемлемым аксессуаром, который лишь подчеркивал глубину их прекрасных глаз.
– Сборище призраков, – неромантично охарактеризовал публику Елисеев.
– Гриша, не будь таким букой! – Вера Федоровна едва сдержала улыбку.
– Разве не так? Мы все из прошлого. Нас не существует. Мы все тени потерянной России.
– Довольно! Будь любезен, не порти мне настроение.
– Посмотри, тебя приветствуют две мумии, – шепнул Гриша жене.
Вера Федоровна повернулась и увидела своих константинопольских подружек. Она помахала им в ответ.
– Похоже, у смерти все же есть вкус… – не унимался Гриша.
– Гриша! Прекрати немедленно!
В антракте старушки настигли Веру Федоровну с супругом.
– Как вам нравится концерт? Божественный голос, не правда ли? – затараторили наперебой сестры: – Жаль мы не можем насладиться выступлением в полной мере. Мы в такой ажитации! После убийства Кирова – Вы же слышали об убийстве? – в Совдепии начались новые гонения на людей с приличными родословными. Внука нашей родственницы сослали в Уфу. Кстати, Елисеев Григорий Григорьевич, хирург, вам не родственник?
– Это мой сын, – улыбка моментально сошла с лица Григория: – Что с ним?
– Похоже, он тоже в Уфе. Николя о нем упоминал. Но, возможно, это лишь тезка… Вы поддерживаете связь с сыном?
– Это довольно проблематично в нынешних условиях.
– И не говорите! Николя жаловался, что письма вскрывают, а посылки и вовсе обворовывают…
Пока они верещали, Гриша боролся с накрывающим его обмороком. Сердце онемело.
– Душно! Я выйду на воздух, – он пытался ослабить сдавивший его горло ворот. Оставив Веру Федоровну с шумными дамами, Григорий вышел на балкон. Паника немного утихла. Мотор в груди потихоньку снова заработал.
Под ногами в теплом свете фонарей мирной жизнью кипел Париж.
– Что с нами не так? Этот вечер мог бы быть в Петербурге, и фонари так же ласково улыбались бы праздным гуляющим, – словно прочел мысли Григория курящий на балконе офицер.
Они молча смотрели на вечерний город. Мужчины не плачут, это блики ночных огней отражались в их глазах.
III
Гулю обожали студенты, хоть он порой и бывал с ними строг. Попасть на лекции Елисеева считалось огромной удачей. Начинающие медики пересказывали друг другу их содержание, в особенности пытаясь передать манеру изложения и тонкие шутки преподавателя. Казалось, все довольны.
Через полгода Елисеева вызвали в кабинет к руководству.