Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 46)
Вера решила поинтересоваться, над чем так хохочут дети, и едва не лишилась дара речи.
– Сережа! Иди быстрее сюда!
Сергей не хотел отрываться от своей работы над книгой о современной живописи Японии, но Вера в этот раз была удивительно настойчива.
Подойдя к окну, он увидел отца, который направлялся к их дому, отвязавшись от местного пса.
– Что он здесь делает? – голос Сергея дрогнул от неожиданности.
Верочка развела руками. Она была шокирована не меньше супруга.
– В такие случайности я не верю! Неужели он нашел наш адрес?
– Похоже на то…
– Если он все-таки к нам явится, меня нет дома!
– Сережа, ну что за ребячество?
– Вера, прошу тебя! Я не хочу его видеть!
– Ты не справедлив. Он сделал первый шаг. Думаю, это ему нелегко далось. Ты же знаешь, какой он гордый.
– Все это не имеет никакого значения. Он должен был раньше думать! Я совершенно не готов с ним разговаривать!
Раздался стук в дверь.
Сергей закрылся у себя в комнате. Вздохнув, Вера пошла открывать дверь.
Удивительно было видеть тестя на пороге Парижской квартиры. Для Веры он был человеком из другой, оставшейся в далеком прошлом жизни. Как будто по странному стечению обстоятельств огромная планета на какой-то миг сошла со своей орбиты и готова была врезаться в их новый, еще очень хрупкий, мир. Вера отметила про себя, что Григорий Григорьевич хоть постарел и поправился, все еще был привлекательным мужчиной, сохранившим, несмотря на все пережитое, лучистые глаза. Этот взгляд унаследовал и Сергей.
– Ну, здравствуй, Верочка!
– Доброго дня, Григорий Григорьевич! Такая неожиданность! Какими судьбами?
– Наконец, нашел ваш адрес…
– Так жаль, Сергея нет дома… – У Веры вспыхнули щеки. Она совершенно не умела лгать.
Григорий внимательно посмотрел на Верочку. Он был слишком опытным дельцом, чтобы не уловить фальшь в ее голосе. Ее пылающие щеки только подтверждали его ощущение.
– Как он? Работает?
– Да, переводчиком в японском посольстве. Читает лекции по истории японской литературы. Все в порядке.
– А дети? – Елисеев слышал голоса внуков в квартире.
– Тоже все хорошо.
– Не пригласишь пройти? – Вера стояла в дверях, всем своим видом показывая, что проникнуть внутрь гостю не удастся.
– С большим удовольствием пригласила бы Вас, Григорий Григорьевич, но мы с сыновьями сейчас уходим… Простите…
И снова ложь залила краской щеки.
– Ничего… Я все понимаю, – Григорий Григорьевич развернулся и пошел вниз по лестнице.
Сергей смотрел из окна ванны, как удалялась понурая, вдруг ссутулившаяся спина отца. На секунду злость за предательство матери сменилась жалостью.
II
Григорий Григорьевич был раздавлен несостоявшейся встречей с сыном. Он отправился к нему, забыв про свою гордыню, про оскорбленное самолюбие, но наткнулся на полную холодность и непонимание. Разве не отец должен был обижаться за то, что Сергей устроил бунт в семействе? Разве не сын отрекся от него и всего, что он с таким трудом достиг? Неужели даже в это страшное время, когда душа раздавлена и мечется в изгнании, Серж не смог простить то, что случилось так давно и быльем поросло? Мог отец рассчитывать на каплю милосердия? На то, что собственный сын не отвергнет его протянутую руку? Гриша знал, что он не ангел, что, возможно, был порой слишком строг и требователен к детям. И все же, разве не заслуживал он хотя бы прощения? Старший брат ушел, так и не примирившись. Теперь Сергей не желает сделать шаг навстречу…
Григорию не хотелось идти с таким настроением домой. Тянуло в храм, постоять перед иконами, помолиться. Перейдя порог собора Св. Николая на улице Дарю, где несколько лет состоял старостой Степан Петрович, складывалось стойкое ощущение, что ты оказался на русской земле, будто ты пришел на службу в Петрограде. Церковь была полна эмигрантами и остатками офицеров белых войск. Все свои горести и назойливую тоску по Родине несли они выплакать в храме.
Гриша поставил свечи и отстоял службу. Немного полегчало.
На выходе подал нищим, состязающимся в красноречии:
– Сильвупле, подайте инвалиду сражений в Голиции!
– Подайте члену государственной думы кусок черствого хлеба изгнания!
Гриша был полон раздумий, когда на пути к дому он вдруг увидел идущего навстречу Керенского. Не успел Елисеев рта открыть, как следовавшая за ним дама с девочкой лет семи остановилась и сказала дочке:
– Вот, смотри, Ирочка, и запомни – это он погубил Россию! – указала она на бывшего председателя Временного правительства.
Григорий Григорьевич безусловно был согласен с соотечественницей. Он и сам готов был заявить тоже самое. Однако в тот самый миг Елисеев встретился глазами с Керенским и к своему удивлению увидел в них, что тот в полной мере осознает свою вину, хоть и попытался отшутиться.
– При мне все же лучше было… – с грустной улыбкой ответил Александр Федорович даме.
Гриша вдруг понял, какого это жить всеми проклинаемым, отдавая себе отчет, что из-за тебя разрушена великая держава, а люди лишились Родины. Ему стало жаль этого человека с желтушным цветом лица, который, вероятно, искренне хотел лучшего для страны и верил, что сможет это сделать. Роковая самонадеянность стоила многим россиянам жизни, чести, крова и отечества.
К тому моменту уже было известно, как трагично и бесславно закончилась жизнь Родзянко. Русские эмигранты в Сербии не приняли его, считая предателем и революционером. Перед своей смертью он был избит врангелевскими офицерами. Михаил Владимирович умер не прощенный и всеми презираемый.
Ненависть, так долго душившая Григория, ушла. Елисеев подумал, что стареет и становится сентиментальным. И все же ему стало легче дышать.
III
Клим взлетал по военной карьерной лестнице все выше. Однако успехи на профессиональном поприще не гарантировали счастья в семейной жизни. Глафира, родившая ему дочь, не могла дать ощущения теплоты, как она поначалу не старалась. Полюбить своего нового мужа у нее никак не выходило. Возможно, из-за того, что она не могла забыть Митю, или из-за того, что Клим ее любил. Иногда ей казалось, что чувства она была способна испытывать только к тем, кто к ней безразличен. Тем не менее, ей нравилось пользоваться благами, полагающимися успешному командиру Красной армии. Она снова была одета лучше, чем остальные жительницы Петрограда, ее возили на машине с личным водителем, и они не испытывали никаких проблем с продовольствием. На смену провальному военному коммунизму пришла новая экономическая политика, и вновь появилась возможность покупать одежду в магазинах и заказывать платья в ателье. Снова по наряду стало можно определить богат человек или беден. По советским меркам, конечно.
Клима с супругой пригласили на большой концерт в связи с празднованием дня Парижской Коммуны. Глаша нарядилась по последнему писку моды в прямое платье с низкой талией от Ламановой, накинула на плечи меховую горжетку и при полном параде отправилась с мужем на мероприятие.
Несмотря на сногсшибательный наряд и общую бравурную атмосферу праздника, настроение у Глафиры было унылое. Нудный дождь и нервные порывы ветра навевали хандру.
Между номерами, воспевающими подвиги Красной армии, выступал молодой конферансье с ясными, смешливыми глазами. У Глаши заколотилось сердце. Она прослушала начало, когда он представлялся публике, но что-то в его облике не давало сомневаться в принадлежности ведущего к семье Елисеевых. Тут же вспомнился Митя. Да и не забывала она его ни на секунду. На Глафиру новой мощной волной накатила тоска. Хотелось, чтобы ее все оставили в покое, а еще больше хотелось лечь и умереть.
В антракте совершенно неожиданно Глаша устроила взбучку официанту за то, что тот не слишком энергично поднес ей второй бокал шампанского. За ужином она, которая раньше не понимала вкус вина и никогда им не злоупотребляла, налегала на игристое. Климу было неловко за напившуюся и ведущую себя развязано супругу. Глафира вульгарно хохотала и висла на любом, проходящем мимо офицере. Для нее любая эмоция была редкость, а тут вдруг она устроила пьяный разгул.
– Ну что ж ты как нализалась! – ругал Клим жену, затаскивая ее в автомобиль.
– А что? Такой ты меня не любишь? А мне плевать на твою любовь! Ненавижу тебя!
Клим хорошенько тряхнул жену за шиворот и впихнул в машину. Глафира утихомирилась и заснула на заднем сиденье.
Дома их встретила Тата.
– Что с ней? – испуганно спросила она, когда военачальник нес спящую жену на кровать.
– Набралась, как сапожник!
– Как?
– А вот так! С настоящим пролетарским размахом отметила день Парижской Коммуны!
– Раньше за ней такого не водилось…
– Раньше много чего за кем не водилось… Ладно, не переживай! Иди спать! Завтра к вечеру будет, как хрустящий малосольный огурчик.
К вечеру следующего дня Глафира все еще чувствовала себя отвратительно. Однако, сознание и, что хуже, память к ней вернулись. Она ходила, как нашкодившая собачонка, боясь смотреть на Клима, припоминая некоторые свои отчаянные заявления. Муж делал вид, что ничего не произошло.
IV
Вера Федоровна сходила к причастию и уже вышла из храма, как на нее, словно тайфун, налетели две дамы. Оказалось, это те самые старушки, которых она когда-то встретила в Константинополе. Они ничуть не изменились, оставаясь все такими же всклокоченными и шумными попугаихами.