Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 36)
– Не волнуйтесь. Я полагаю, проверят документы и отпустят… – своей вежливостью и корректностью комиссар совершенно не был похож на своих коллег. Но Елисеев все равно ему не поверил. Он был уже не первым арестованным профессором. Еще никто в тот же день домой не возвращался.
Сергей собрал саквояж, взяв с собой смену белья, плед и книги.
Вера старалась держаться при детях. Она не могла показать сыновьям, как напугана. Сергей обнял ее, малышей и послушно проследовал за комиссаром.
– Вера, сообщи в Академию наук и в институт… – наказал Сергей супруге.
– Не пущу! – неожиданно дорогу преградила Манефа, встав в дверях: – Ироды, режь-стреляй меня, не пушу! Да где же это видано, чтоб уважаемых людей средь бела дня вот так, под белы рученьки, да уводили? Он учился аж в самой Японщине! Я на вас, антихристы, управу найду!
Красноармейцы наставили на старуху винтовки и передернули затворы.
Вера, схватив малышей, поспешила укрыть их в комнате.
– Манефа, успокойся! Пропусти нас… – Сергей понимал, что все это бессмысленно. Как бы нянькино сопротивление не вышло боком.
– Давай, убивай бабку! – геройствовала Манефа, уставившись на молоденького красноармейца.
– Гражданка, успокойтесь! – пытался успокоить старуху комиссар, жестом приказывая красноармейцам опустить оружие: – Нам нужно доставить Сергея Григорьевича в комендатуру. Там у него проверят документы. Мы ничего не нашли. Никакой переписки или запрещенной литературы. Оснований для задержания я не вижу. Не усугубляйте ситуацию понапрасну.
– Ну, смотри у меня! – пригрозила Манефа кулаком самому доброжелательному из комиссаров: – Это мой ребятёнок! Я за него такую революцию учиню, вожакам вашим не мерещилось! Токма троньте его там, всех прокляну!
Комиссар кивнул, пряча улыбку.
Вера хоть и не вставала в дверях, и не бросалась в ноги, была напугана больше няньки. Она знала, что сделали с Кобылиным и Глебом. Теперь, похоже, снова собирали заложников. Женщина даже боялась думать, что сделают с ее супругом и остальными арестованными, если наступление Юденича будет иметь успех.
На следующий день у Веры было занятие в художественных мастерских. В начале урока Кузьма Сергеевич предложил ученикам разобрать свою картину «Купание красного коня».
– Ну, расскажите мне, что вы здесь видите?
– Это революция! Молодое поколение, оседлавшее революционный вихрь в виде дерзкого красного скакуна, – выдал один из учеников.
– Таких коней не бывает! Что это за цвет? – бескомпромиссно заявил юный поклонник реализма.
– Есть такие кони! – возмутился мастер: – Ученикам художественного училища полагалось бы знать! На древнерусских иконах, к примеру!
– Так что же это – революционная икона?
– Это Белогорка, – вдруг всхлипнула Вера.
На начинающую художницу обернулись все присутствовавшие в мастерской.
– Продолжай, Вера, – Петров-Водкин, похоже, заинтересовался свежей версией.
– Это красные берега реки Оредеж. В Белогорке жила семья дяди моего супруга. Мы были у них на Рождество 1915. А потом никого не стало – сначала умерла Елена Ивановна, потом дочь Лиза пропала, поехав лечиться кумысом, после этого застрелился ее муж и, в конце концов, не выдержало сердце Александра Григорьевича. Мальчик на картине – это смерть на кровавом коне. Помните, как в «Откровении»: «И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга…»? – заключила Вера и неожиданно для самой себя разразилась слезами.
– Любопытное объяснение! – Кузьма Сергеевич немного растерялся от такой необычной интерпретации, и еще больше от экзальтации, столь не свойственной Вере Елисеевой, но быстро взял себя в руки: – Каждый находит в этой картине свое содержание… Знаешь, странно сказать, для меня «Мальчики» – это похоронный марш на смерть Серова и Врубеля… Все удивляются! И в этом прелесть. Пишите так, чтобы каждый мог увидеть смысл, созвучный ему, звон настроения! Творите, не обращая внимания на хулиганские высказывания коллег и завистников! Ищите себя! Если необходимо – заимствуйте! Постепенно шелуха отвалится, и народитесь вы, как художник!
Мастер любил помудрствовать, не задумываясь, что часто озвученное им было банальными прописными истинами.
В конце занятия он подошел к расстроенной ученице.
– Вера, что у тебя стряслось?
– Сережу арестовали!
– Ну вот, уже и до востоковедов добрались! Академия наук хлопочет за него?
– Да, обещали…
– Ну-ну, вытри слезы. Если что, иди к Горькому. Он многим помогает…
V
Уже вторую неделю Сергей сидел в темной сырой камере в компании других университетских коллег. Военная Выборгская тюрьма ежедневно пополнялась новыми и новыми партиями арестованных профессоров, бывших сенаторов, министров и аристократов.
Утром заключенным давали чай или советский кофе с ложкой сахарного песка в кружках, пахнущих керосином, и бурду из овса. Днем и вечером кормили супом. Каждый день выводили на получасовую прогулку.
Вечерами, устроившись на топчане, уложенном на металлическую койку, Серж боролся с тоской, которая накатывала на него мощными волнами. Спасали книги. Страницы японского романа Нацумэ Сосэки «Пока не осуществится переправа» помогали ненадолго забыть о тюремных реалиях и ниспосланных испытаниях.
И все же, в те минуты перед сном, пока Морфей еще не одурманил сознание и не перенес его на своих воздушных крыльях из мрачной Питерской тюрьмы в цветущую Японию, Сергея терзали тревожные мысли. Кого-то из профессуры уже освободили. Если б чекисты прислушались к ходатайствам академии наук и университета, он уже был бы дома… Похоже, скоро ему свободы не видать. Сергей не мог выкинуть из головы подбадривающие слова коменданта тюрьмы, бывшего матроса императорской яхты «Штандарт»: «Вы не унывайте, кого выпустим, кто посидит, кого расстреляем!». А что, если именно его и поставят к стенке? Что тогда станет с Верой и мальчиками? Все чаще и чаще стала появляться мысль, что, если ему удастся выбраться живым из этой передряги, нужно будет бежать из Петрограда. Нет никаких гарантий, что не будет следующего наступления Юденича, и их снова не возьмут в заложники. И тогда одному Богу известно, что с ними станет… Может уже и не повезти.
Допрос не добавил оптимизма. После того, как у Елисеева подробно расспросили о том, кто его отец, каков его капитал и заработок, он осмелился задать прямой вопрос:
– Почему нас арестовали?
– Чтобы расстрелять, потому что вы – заложники, – получил он такой же прямой ответ.
Порой вечером за окном камеры был слышен звук отъезжающего автомобиля. Утром на прогулке выяснялось, кого из арестованных увезли. Позже узнавали, кто из них был расстрелян.
У Сергея постоянно ныло сердце, словно от нехорошего предчувствия.
VI
За две недели три раза в камере Елисеева сменились соседи. Сначала он делил тюремную комнату с профессором Платоновым, которого довольно быстро отпустили, затем к нему подселили извозчика, который постоянно плакал и ругался. Последним соседом был военный, адъютант Корнилова.
Каждый вечер они вслушивались в гулкие шаги тюремщиков, забиравших из камер людей, которых потом увозили на том самом автомобиле, часто на расстрел. В тот день сердце Елисеева замерло от звука приближающихся шагов. Было ощущение, что коридор не имеет конца, будто с каждым шагом он становился длиннее, и все же звуки раздавались ближе и ближе. И вот прекратились у двери. Еще была надежда, что охранник пройдет дальше, в следующую камеру. Но нет, металлическим скрежетом по нервам залязгал ключ в замке.
Сергей в первые несколько секунд словно оглох от перенапряжения.
– Товарищ Елисеев? – обратился дежурный тюремщик попеременно к Сергею, а потом к генералу Клименко. Он очевидно не знал, как выглядит Сергей Григорьевич.
– Это я.
– Не раздевайтесь и не ложитесь спать.
Охранник развернулся и ушел, а ошеломленные пленники остались сидеть безмолвно.
Первым очнулся Клименко.
– Не переживайте, Сергей Григорьевич! Уверен, Вас не увезут. Если только в другую тюрьму!
Страшное слово «расстрел» не прозвучало, его избегали, но оно было рядом, пряталось под железной койкой, в темном углу у клозета. Сергею казалось, что бледная тень смерти села рядом с ним на кровать. Она была такая же молчаливая и унылая, как и постояльцы камеры.
– Чушь! Я лягу и буду спать! Если я им буду нужен, разбудят! – Серж решил, что от его «непослушания» хуже уже никому не будет. Он улегся и почти сразу провалился в тяжелую дрему.
– У Вас железные нервы! – восхитился Клименко утром.
В одиннадцать утра за Елисеевым пришел тюремщик и повел его в канцелярию.
VII
Григорий Григорьевич с Верой Федоровной мыкались по городам на юге России, не задерживаясь долго ни в одном из них, чтобы не попасть под большевиков, которые отбивали у белых то одну, то другую область. Затем красных снова выбивали, но до тех пор можно было ощутить пролетарский террор на своей собственной шкуре.
Постоянные перемещения вымотали Елисеевых. Усталость была так велика, что они готовы были осесть в любом городе, лишь бы больше не пришлось бежать.
Сердце Григория Григорьевича постепенно шло на поправку. Из Петрограда не доходили новости, и Гриша ничего не знал ни о детях, ни о внуках. Отсутствие вестей дало нервам небольшую передышку. Конечно, Елисеев все еще тревожился о близких, но дурные мысли по крайней мере ничем не подкреплялись.