Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 25)
– Позвольте подвезти вас до дома? Слышал, свой особняк вам пришлось продать… не знаю вашего нового адреса… но вы же мне подскажете?
Глаша молчала. В этот миг она пожалела, что Клим уехал. Она бы с удовольствием натравила нового знакомого на графа.
– Не хотите даже говорить со мной? Помниться, был момент, когда вы были более сговорчивы!
– Будь ты проклят! – это был пик негативных эмоций от Глафиры.
– Ах, оставьте! Вы хотели этого, не меньше меня… Так что прекратите делать из меня водевильного злодея! Давайте забудем все недоразумения и позволим, в конце концов, нашей страсти утолиться! – на лице графа играла наглая, глумливая улыбка.
Глафира развернулась, перешла дорогу и скрылась в подворотне. Ей пришлось сделать круг, но более она не могла выносить присутствия Закретского. Она ненавидела графа всеми фибрами своей души, поскольку считала его виновным в том, что Митя разлюбил ее.
IV
Клим вернулся в Петроград в начале июля, как раз к вооруженному восстанию против Временного правительства, которое сопровождалось очередным всплеском насилия и убийств. Мятеж подавили. Теперь правительство не стеснялось применять войска. А ведь еще в марте стрелять во взбунтовавшихся солдат и рабочих считалось в либеральной среде аморальным. Вождю большевиков пришлось бежать. Клим последовал за ним, как не жалко было ему вновь оставлять Глафиру.
Двоевластие не могло длиться вечно. Весы должны были склониться в ту или иную сторону. Было очевидно, что бездарное правительство не справлялось с ситуацией. В результате мятежа Львов подал в отставку, передав власть Керенскому. Петросовет, хоть и не организовывал мятеж, был отодвинут на какое-то время в сторону.
Григорий Григорьевич уже более месяца не выходил из дома, пребывая в жутчайшей депрессии. Вера Федоровна приглашала к ним Степана Петровича и Кобылина, чтобы хоть как-то вернуть супруга к жизни. Но он оживал буквально на несколько часов, пока были гости, а затем снова погружался в апатию.
В тот день Александр Михайлович прибыл с неожиданным визитом. Ему не терпелось поделиться с другом новостью.
– Гриша, ты не поверишь! ЧСК закончила работу по делу царской семьи, и Керенский был вынужден признать, что в действиях государя и государыни ничего противозаконного не было! Следователь Руднев не нашел ни намека на измену! Доказательств коррупции царских министров так же не обнаружили. И в довершение ко всему, история про Распутинское влияние на политические дела тоже оказалась не более, чем досужими домыслами.
– Что ж это окончательное заключение?
– Во всяком случае, он уже доложил и Временному правительству, и Бьюкенену.
– С каких пор Керенский докладывает английскому послу? Хотя, я ничему более не удивляюсь… – Гриша был слишком сонным для столь эмоциональной темы.
– Но каково? Руднев – достойнейший человек! Честный следователь и замечательный эксперт! А мы с тобой всегда знали, что все это злобные наветы врагов императора!
– Страшно, Саша, что из-за пустых наветов страну разрушили… Посмотрел бы я в глаза Родзянко сейчас…
– Да, фантасмагория какая-то…
– Получается, массы людей можно заставить в любую чушь поверить…
– Но правда восторжествовала, в конце концов!
– А кому она теперь нужна, правда эта? России той уж нет. А коли царь невиновен, так его должны освободить из-под стражи. Слышал ты что-то про это? Нет. И бьюсь об заклад, не услышишь. Обеленный от клеветы государь им не нужен. Он угроза всем грызущимся ныне падальщикам!
– Гриша, не узнаю тебя! Что за уныние! Нужно уже вытаскивать себя из этой хандры! Так нельзя! И в делах у нас проблем множество. Без тебя сложно…
– Саша, ты зла на меня не держи, знаю, как тебе тяжко, но про дела даже думать пока не хочу… Ради кого я выстраивал всю эту торговую махину? Мне самому много ли нужно? А дети – сам знаешь… Все меня предали! Даже дочь! Никому я не нужен… Потерял смысл всего этого… Поэтому ты пока, Саша, без меня попробуй управиться. А если не хочешь, так давай продадим или бросим все к дьяволу!
Кобылин знал Гришу и не в самые лучшие для того времена. Он помнил, каким одиноким чувствовал себя компаньон на пике семейного кризиса, до встречи с Верой Федоровной. Но никогда раньше Елисееву не приходило в голову бросить свое любимое дело. Наоборот, чаще он искал в нем отдушину и черпал энергию, чтобы пережить любые трудности. Теперь состояние Григория пугало Александра Михайловича не на шутку.
– Да ты что? Даже думать не смей! Все устроится! Я пока сам буду разбираться, а там и ты, я уверен, вернешься!
Александр Михайлович вышел из кабинета и лишь пожал плечами в ответ на вопрос в глазах Веры Федоровны. Хозяйка деликатно не мешала мужчинам общаться, сидела с книгой в другой комнате. Вышла только чтобы проводить гостя. Супругу жутко тревожило состояние Гриши и расстраивало собственное бессилие. Она не понимала, как ему помочь. Если б только она могла, она бы забрала все его душевные страдания себе.
V
Во мраке депрессии прибывал не только Григорий. Иван Яковлевич жил в постоянных муках совести с того момента, как стало известно об исчезновении Лизы. Он ел себя поедом за то, что не отговорил супругу ехать на лечение или, по крайней мере, не отправился с ней. Еще этот постоянный немой укор в глазах тестя. Александр Григорьевич никогда не обвинял Фомина вслух, но Ивану Яковлевичу казалось, что тот тихо проклинает его. Когда в Белогорку, наконец, приехал следователь, стало еще хуже.
– А не могла Елизавета Григорьевна сбежать? – спросил дознаватель по-простому. В рабоче-крестьянской среде, выходцем из которой, вероятно, являлся милиционер, не придавалось большого значения деликатности.
– Что вы имеете в виду? – растерялся Иван Яковлевич.
– Не могла она, взять и уехать с полюбовником?
– Да что вы себе позволяете? – супруг Лизы пошел багровыми пятнами.
– Мы должны прорабатывать все версии… Вы же хотите, чтобы мы нашли вашу жену? – следователь пристально уставился на Фомина: – А какие у вас были отношения? Ссор не было перед ейной пропажей?
– Нет! К чему эти вопросы?
– Да всякое бывает… вот, к примеру, убьет дамочку муж ейный, а потом изображает, дескать она пропала.
– Увольте меня от этой несусветной чепухи! Сотни людей видели, как мы проводили ее на вокзал и посадили в поезд! Как бы я мог ее убить?
– Не знаю… не знаю пока… Да, мне нужно досмотреть ее вещи и личные письма.
– Возмутительно! Но, полагаю, мои протесты вас не остановят. Ступайте, обыскивайте! Ее комната наверху. Там все так, как она оставила перед отъездом.
Следователь перерыл комнату Лизы, забрал несколько ее писем и уехал.
Иван Яковлевич, в ком до того дня все еще теплилась надежда, что Лиза найдется, вдруг ясно осознал, что супруга сгинула, и они никогда больше не увидятся. Этот беспардонный следователь очевидно ее не найдет. Да скорее всего и искать не станет. После визита этого упыря у Фомина осталось мерзкое ощущение. Да, он винил себя в исчезновении Лизы, но никакого отношения к этому он не имел. Противно было даже думать, что кто-то мог подозревать его.
Фомин собрал детей и отвез Александру Григорьевичу, сославшись, что у него срочные дела. Вернувшись в Белогорку, Иван Яковлевич влил в себя изрядное количество коньяка и водки, зарядил пистолет и выстрелил себе в висок.
VI
Вслед за июльским мятежом анархистов и большевиков последовала реакция правых. В августе началось Корниловское выступление, задачей которого было установление военной диктатуры. Многие люди, настрадавшись от бездействия некомпетентного, беззубого правительства, искренне приветствовали Корниловский мятеж. Для того, чтобы хоть как-то начать налаживать жизнь, необходима была твердая рука.
Вера Федоровна надеялась, что это заставит Гришу встрепенуться. Но к ее удивлению, выступлением генерала Григорий не впечатлился. Он считал Корнилова предателем. Генерал, который посмел взять под арест царскую семью, не вызывал у него теплых чувств. Да, Лавр Георгиевич был деликатен при аресте, не позволил никаких оскорбительных или унизительных действий по отношению к императрице, что она, как известно, оценила. Тем не менее, Гриша не мог уважать офицера, который вместо ареста должен был положить жизнь, чтобы защитить монарха и его семью. По мнению Елисеева, предавший раз, предаст еще. Собственно, если отбросить эмоции, так оно и было – сначала Лавр Георгиевич отрекся от присяги Государю, теперь восстал против Керенского, который, кстати, совсем недавно назначил его верховным главнокомандующим. И все же, многие Корнилову симпатизировали. Наевшись вдоволь хаоса и анархии, люди изголодались по порядку. Мятеж Корнилова имел все шансы на успех, но Керенский прибегнул к помощи большевистских агитаторов и скоро солдаты в восставших частях побросали оружие. Корнилов был арестован генералом Алексеевым, тем самым, который сыграл одну из ключевых ролей в отречении Николая II. Алексеев оправдывал свой поступок попыткой сохранить Лавру Георгиевичу и остальным корниловцам жизнь. Мятежный генерал, тем не менее, порыв этот не оценил и позже на Дону припоминал позорный проступок Алексееву. В отличие от Корнилова, государыня за свой арест зла на Лавра Георгиевича не держала и даже говорила, что была благодарна, что именно он исполнил этот приказ Временного правительства. Способность к смирению и прощению даруется не всем. Елисееву было интересно, понял ли Лавр Гаврилович уроки вселенной? Соотнес ли такие разные и в чем-то такие похожие аресты? Говорили, генерал раскаивался, что ему пришлось взять под стражу семью Николая II, но по большому счету для мира и человечества неважны наши чувства, важны действия.