Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 18)

– Тогда рушится твоя версия про главенствующую роль семейства Юсуповых…

– Отнюдь! Бывает, что интересы разных сторон сходятся в моменте… Полагаю, это как раз тот случай. Только посмотри, как это убийство объединило Думских краснобаев и великих князей. Небывалое единство! Надолго ли… А вот на месте тех, кто теперь превозносит убийц Распутина, я бы задался вопросом – если в преступлении замешаны зарубежные разведки, можно ли считать это актом истинного патриотизма? Кстати, про Юсупова младшего говорят, что он дружен с каким-то британским офицером МИ-6 еще со времен учебы в Оксфорде… Не знаю, правда ли. Не удивлюсь, если так и есть. Главное, чтоб они теперь на этом и остановились. А вот в этом у меня нет никакой уверенности…

II

Тело Распутина скоро нашли в Малой Невке. Широкой публике стали известны обстоятельства дела, которые вполне соответствовали тому, что Григорий Григорьевич уже слышал в яхт-клубе, с разницей лишь в небольших деталях. Григория Ефимовича пригласили в особняк Юсупова, где и убили. Безусловно, ему не предлагали на выбор яд или пулю. Это был миф, иначе выбранный способ совсем уж был непригляден и вероломен. Все было прозаичнее и тем страшнее. После того, как цианистый калий в пирожных, которыми его коварно угощали, не подействовал, старца застрелили. Раненый Распутин пытался бежать, но смертельная пуля настигла его, не дав вырваться со двора Юсуповсого особняка. Затем труп отвезли к реке и сбросили в прорубь. Основных участников расправы над Григорием Ефимовичем, включая великого князя Дмитрия Павловича, взяли под арест.

Часть общества, которая почитала убийц, как героев, ждала, что их найдет достойная награда. Остальные надеялись, что Государь проявит твердость характера, и преступники понесут суровое наказание. Вскоре стало известно, что Феликс Юсупов был сослан в свое же имение, а великий князь Дмитрий Павлович был отправлен на службу в Персию.

– Как же так? Офицера вместо каторги отправили на войну. Вот уж наказание! Словно он без этого не обязан служить! – недоумевал Григорий Григорьевич, протягивая руки к камину, чтобы согреться. Зима в январе 1917 была переменчива, как капризная женщина – то пригревала, то обдавала ледяным холодом и хлестала по лицу колючим ветром.

Однако, несмотря на мягкость наказания, многие члены императорской семьи и его нашли чрезмерным. Они обратились к Государю с просьбой смилостивиться и не отправлять Дмитрия в Персию. Прошение было подписано многими великими князьями, что должно было дать понять царю, что Романовы его не поддерживают. Николай II решения своего не изменил. В ответ родственники получили от него короткую резолюцию – никому не позволено убивать.

Григорий Григорьевич не знал об интригах в царской семье, но он не мог не слышать бесконечного злобного ропота в высшем обществе, обращенного против императора. В Петроградских салонах все громче и наглее высказывались идеи о свержении Николая II. Громче всех шипела, брызгая ядом и раздувая капюшон из своих императорских амбиций и притязаний на трон, великая княгиня Мария Павловна.

Дети Григория Григорьевича были среди тех, кто убийство Распутина поддерживал.

– А что Манефа в хвостах за песком о Распутине болтают? –поинтересовался Сергей у няньки, когда та вернулась из магазина, отоварив карточки на сахар.

– О бесе ентом? Та бают, что собаке собачья смерть. Умертвить, бишь, пса ентого тяжко было, силища у него сатанинская. Ужо яду в нем тьма и пуля во лбу, а он все одно встаеть и идеть.

– Да ну тебя, Манефа, – не мог сдержать Сергей смех: – Сама-то веришь в это? Что ж никто не жалеет его?

– Спаси Христос! Рази можно демона жалеть-то? Что ж не видали мы что ли, как он с царицей-то хороводил?

– Где ж вы это видели?

– Дык памплеты с картинками всюду. Срамота одна! Аль ты сам не видал?

Сергей безусловно был рад, что простой столичный люд поддерживает устранение Распутина. С другой стороны, он чувствовал тревогу от того, насколько наивны эти люди, верящие любому напечатанному слову или картинке в памфлете. Даже Манефа, со своей глубочайшей житейской мудростью, иногда поражала какой-то детской доверчивостью.

III

Каждый житель России вступил в 1917 год со своими чаяниями и надеждами. Простые люди загадывали пережить еще один тяжелый военный год. Армия надеялась на победу над врагом, которая теперь была вполне реалистична. Не зря ходили слухи о том, что Вильгельм просил у Николая сепаратного мира. Великие князья лелеяли мечту о дворцовом заговоре, представляя в своих смелых фантазиях, как царицу постригут в монахини, а на трон посадят бывшего главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, или, на крайний случай, брата царя, Михаила Александровича. Великая княгиня Мария Павловна загадывала, чтобы на престол взошел один из ее мальчиков. Однако в конце января Николай II пыл родственников немного поостудил, удалив наиболее активных участников фронды из Петербурга. В это время Думские смутьяны упивались надеждами на свержение абсолютной монархии, а самые отчаянные грезили о республике. Лишь Владимир Ильич Ленин в далекой зимней Швейцарии не разделял радужных надежд презираемых им российских либералов и не верил в возможность скорой революции в России.

Стенограмма выступления Ленина перед молодыми швейцарскими социалистами дошла и до Петрограда. Она не вселила оптимизма в российских большевиков, но стачки и забастовки, начатые в годовщину Кровавого воскресенья, продолжались, несмотря на отсутствие серьезных перспектив на мировую революцию, по мнению пролетарского вождя. Зоя, как всегда, была в гуще событий, еще более яростно агитируя за свержение самодержавия, будто доказывая себе и другим, что не все так безнадежно.

Шура был полностью под ее властью. Он так любил ее, что если б вдруг потерял, то умер бы в тот же миг. Во всяком случае так ему казалось. В тот день после лекций он летел домой воодушевлённый. Он решил набраться смелости и сделать Зое предложение. В конце концов, вождь большевиков тоже был женат. Это могло быть определенным плюсом, если кого-то из них арестуют или отправят в ссылку. Шура был уверен, что сможет убедить свою амазонку выйти замуж, обращаясь не к чувствам, а к рациональным аргументам.

Когда он ворвался в их каморку, он даже не сразу понял, что там происходит. Зоя была не одна. С ней был щуплый кудрявый молодой человек, которого Шура пару раз видел на маевках и митингах. Парень смутился, заправил рубаху в брюки и поспешил к двери. Зоя без всякой спешки одернула юбку. Лицо ее было совершенно спокойно.

– Ты сегодня раньше… – обыденно заметила она.

Шура не мог произнести ни слова. В глазах потемнело.

– Увидимся завтра у артели! – попрощался с Зоей соперник.

– Как ты могла? – с соленым комом в горле прохрипел Саша, когда за гостем закрылась дверь.

– Ты решил устроить пошлую сцену? – Зоя никогда не была ласковой, но в тот момент ее голос острым ледяным осколком воткнулся в Сашино подреберье: – Я – не твоя собственность! Если ты будешь вести себя как буржуазный слюнтяй, возомнивший себя владельцем моего тела, лучше возвращайся к своему папаше!

– Разве ты не видишь, я готов жизнь за тебя отдать, но видеть тебя с другим… Ты хоть понимаешь, насколько это больно?

– За революцию надо умирать, а не за меня! Всех вас, для которых ваше «я», ваша любовь, ваша гордыня превыше нашего общего дела, нужно давить! Вы – будущие предатели и штрейкбрехеры! Потому что ваша шкура вам дороже! Неужели ты не понимаешь, что мы не принадлежим себе? Мы принадлежим нашей святой борьбе!

Девушка смотрела на Шуру с таким презрением и даже, казалось, ненавистью, что ему стало стыдно за свое несознательное поведение. Остатки логики продолжали упираться и требовали призвать Зою к ответу, давая нелестную оценку ее поступку. Но посеянные пламенной речью изменщицы сомнения вытолкали остатки разума прочь, заклеймив их отголосками отмиравшей буржуазной морали.

Шура смотрел на свою воительницу, как на божество, которое невозможно было постичь скудным человеческим умом. С какой планеты были эти люди, так искренне уверовавшие в новые идеалы и готовые приносить себя и еще охотнее других в жертву? Их неистовая вера в свою правоту способна была подчинять и вести за собой толпу, лишать воли людей, не обладающих равной внутренней силой. В их безоглядной храбрости и искренней жестокости было что-то нездоровое, но безумно завораживающее.

В конце концов, кто такой был Саша, чтобы спорить с декадансом и эстетикой Серебряного века? Творческие и аристократические круги сплошь кишели не просто адюльтерами, а устойчивыми любовными треугольниками, начиная с Маяковского и Бриков и заканчивая странным браком Блока. Докатились сии тенденции и до народный масс, которые нашли в них свою правду. Казалось бы, самое время пересмотреть свое отношение к любовной коллизии отца. Но, поскольку Григорий Григорьевич для Саши был типичным капиталистом, его поступки не могли быть благородными или просто романтичными, все они были лишь плодом буржуазной распущенности и эгоизма. То ли дело Зоя!

IV

Февраль выдался промозглым и слякотным. Удивительно, но в столь хмурое время не только у Александра рождались матримониальные мысли.