Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 20)

Мариэтта тоже чувствовала себя не в своей тарелке. Она усиленно мешала чай в чашке из тончайшего фарфора императорского завода. Казалось, бокал вот-вот треснет в ее руках.

– Какой замечательный сюрприз! – первой сломала лед неловкого молчания Вера Федоровна: – Не правда ли, Гриша?

– Да уж, не чаяли увидеть вас, Мария Григорьевна! Всего-то два года прошло…– за сарказмом Григорий Григорьевич пытался скрыть свое волнение.

– Если я не вовремя, то я, пожалуй, пойду… О чем я только думала? Так неловко, нужно было предупредить…

– Ну что ты, Мариэтточка! – переполошилась мачеха и бросила на мужа укоризненный взгляд.

– Что за глупости! – возмутился Григорий: – Это твой дом, и ты можешь приходить сюда в любое время! Я тебя не гнал.

– Да, я знаю… – девушке с ее характером нелегко давался этот разговор: – Ты вправе сердиться… Но мне бы хотелось, чтобы мы забыли обиды и попытались снова стать одной семьей.

– Кто «мы»? – уточнил Елисеев.

Мариэтта снова опустила глаза.

– Я и вы… с Верой Федоровной, – дочь хотела добавить еще кое-кого, но не осмелилась.

– Что ж, неожиданно… но похвально! Осознание пришло поздновато, но, как известно, лучше поздно, чем никогда!

На самом деле девушка пришла к отцу поговорить о своем желании выйти замуж за Глеба. Решившись на отчаянный шаг, ей хотелось хоть в ком-то найти поддержку. Но она никак не могла начать разговор. Отчий дом навевал воспоминания. В памяти живо всплыло, как Григорий Григорьевич взвивался от одного только упоминания ее кавалера, как он угрожал вызвать того на дуэль. Как же теперь она скажет родителю, что виновник всех его прежних треволнений войдет к ним в семью и станет ее мужем?

Беседа не клеилась. Все тонули в своих собственных эмоциях и не могли найти общую спасительную соломинку, за которую могли бы ухватиться.

После очередной неловкой паузы, Мариэтта засобиралась домой. Она так и не смогла сказать отцу, с чем приходила, решив, что сначала они с Глебом обвенчаются, а уж потом признаются всем. На семь бед – один ответ.

– Как, ты не останешься? Я бы приказала приготовить твою комнату… – расстроилась Вера Федоровна.

Девушке хотелось хоть на мгновение заглянуть в свою спальню, полежать в кровати, в которой она предавалась мечтаниям и пролила столько слез. Посидеть на том самом подоконнике, на котором ждала Глеба. Расчесать белокурые волосы любимой фарфоровой кукле, которая была ей верной подругой несколько лет. Но Мариэтта не могла поддаться приступу ностальгии. Нужно было вернуться в дом к Сергею. Там ей проще было устроить тайное венчание с Глебом, чем под пристальным контролем в отцовском доме.

VII

Нервозность, которую физически чувствовал Петя в штабе, нарастала с каждым днем и достигла апогея к началу марта. Первого числа командующий Северного фронта с некоторыми сопровождающими срочно отправился на железнодорожную станцию. В числе офицеров, которым было приказано ехать с Рузским, оказался и Петр. Вечером в Псков прибыл поезд императора. Пете бросилось в глаза, что в этот раз царю не подготовили традиционную встречу по всем канонам церемониала. Обычно на платформе его бы уже встречали со всеми почестями. В этот раз генерал Рузский, который давно считал монархический строй устаревшим и имел личные претензии к царю, позволил себе демонстративно опоздать на несколько минут. В прежние времена такого даже представить себе было невозможно.

На имя Николая II одна за другой приходили срочные телеграммы о чудовищном положении дел в Петрограде и Москве, а также советы императору от всех и вся, как ему следует поступить в сложившейся критичной ситуации. Адъютанты крутились с посланиями, как белки в колесе.

Когда Петя увидел фигуру вышедшего из вагона монарха, который, несмотря ни на что, держал осанку, сердце его сжалось. Николай II был одинок. Одинок в окружении свиты и высоких представителей своей армии. Как разительно отличались эти генералы, позволяющие себе высокомерие по отношению к своему главнокомандующему, и те солдаты, которых Елисеев видел на фронте умирающими с именем Государя на устах.

В Пскове ждали приезда Родзянко с переговорами о создании Ответственного министерства. Однако Михаил Владимирович вероятно струсил посмотреть в глаза императору, поэтому генералу Рузскому пришлось самому выдвигать требования царю.

Император принял командующего Северным фронтом после ужина. Переговоры выдались бурными. Генералу никак не удавалось убедить императора в необходимости конституционной монархии. Царь считал, что в таком случае и монархия не имеет смысла, кроме того он был невысокого мнения о кандидатах на роли в так называемом ответственном министерстве. Обсуждение затянулось до поздней ночи и прерывалось несколько раз. Петя видел Рузского в таком крайнем возбуждении впервые. Он был резок и не стеснялся в выражениях. В перерыве он высказал Воейкову, что это их распутинская клика во всем виновата, это она довела страну до такого трагического положения. По обрывкам некоторых брошенных фраз поручик понял, что и с императором командующий Северным фронтом не слишком деликатничал.

В половине одиннадцатого Николаю II поступила телеграмма от Алексеева с манифестом о создании Временного правительства, которая, похоже, переломила ход переговоров. Император уступил натиску и согласился на формирование ответственного министерства.

Эта ночь была бессонной для всех. В какой-то момент Петр надеялся, что все позади. Но суета продолжалась даже после того, как монарх прекратил сопротивление.

Еще до согласия Николая II на формирование ответственного министерства Рузский пытался связаться с Родзянко. Однако тот в силу абсолютной занятости не мог говорить с генералом сразу же. А позже, когда, наконец, разговор состоялся, оказалось, что теперь достигнутых договоренностей было недостаточно, и династический вопрос был поставлен ребром. Петя самого разговора слышать не мог, но через окно видел растерянного генерала. Казалось, что все последующее было для командующего Северным фронтом полной неожиданностью. Переговоры с Думой закончились утром.

Пока император спал, генерал-адъютант Алексеев, которому в Ставку передали разговор Рузского с председателем распущенной Думы, разослал командующим всех фронтов телеграмму. В ней он обрисовывал отречение Николая II, как единственный вариант сохранения мира в тылу, что было наиважнейшим условием продолжения войны с Германией. В ответ высшие армейские командиры с разной долей убежденности поддержали идею отречения.

Утром Рузский снова был у Государя. Он принес ему новые требования Думы. Кроме того, царю зачитали все телеграммы с поддержкой отречения от командующих фронтов. Стороннему наблюдателю могло показаться странным, но мысль о потере престола была не столь отвратительна Николаю II, как идея нести ответственность за честолюбивых и недалеких интриганов во вновь создаваемом министерстве, возомнивших себя великими общественными деятелями и рупорами гласа народного. Императорская свита, которая не была посвящена в детали всех происходящих переговоров, впала в шок, когда старик Фредерикс объявил по-французски о решении императора отречься. Им показалось, что столь судьбоносный вердикт дался Николаю II слишком легко.

Новость молниеносно разнеслась среди всех, кто присутствовал в штабе Рузского. Петю настолько захлестнули эмоции, что его буквально начало трясти. Он чувствовал, как внутри дрожит каждая клеточка его тела. По спине бежал мерзкий холод. Его знобило. Поручик решил, что это нервный срыв, но оказалось, что у него страшный жар. Петр пришел доложить о своем недуге командиру, но тот лишь отмахнулся. Вершилась судьба империи, и ему было совершенно не до болезни какого-то Елисеева.

Петю с инфлюэнцей отправили в госпиталь, и он не застал приезда Думской делегации, возглавляемой небезызвестным Гучковым, которому преданный всеми Николай II передал акт об отречении от престола за себя и за своего сына в пользу брата Михаила Александровича.

Весенний месяц март уже не в первый раз был крайне жесток к российским императорам. «Кругом измена, трусость и обман», – описал тот день в дневнике Государь.

VIII

В субботу четвертого марта, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, Григорий решил с утра загрузить себя работой, а вечером встретиться со Степаном Петровичем, его приятелем и Кобылиным на партию в бридж. Ранним утром он вышел из парадной и был оглушен уличным гвалтом. Мальчишки-газетчики заглушали щебет весенних птиц. Григорий Григорьевич сразу не сообразил, о чем они так истошно верещали, перебивая друг друга. Лишь через пару секунд он, наконец, расслышал, что галдят разносчики прессы об отречении царя. Купец почти вырвал газету у одного из крикунов, сунув монету в его чумазую ладошку.

– Манифест об отречении от престола, Николая II… – гласил восьмой номер «Известий». За манифестом Государя следовало отречение его брата, Михаила Александровича.

Гриша схватился за сердце в очередном приступе паники. Снова потемнело в глазах и стало не хватать воздуха. Григорий знал, что Дума все еще не распустилась и продолжает бунтовать, планируя организацию ответственного министерства. Он видел усиливающиеся беспорядки в столице. Слышал, что солдаты расстреливали своих командиров и целыми полками переходили на сторону революционеров. На улицы Петрограда простым обывателям вообще лучше было не выходить в те дни. Но самое страшное, что Елисеев мог себе представить – это переход к конституционной монархии. Ведь в 1905 уступки Государя, согласившегося на создание Думы, смогли на какое-то время успокоить толпу. То, что можно вот так, в один миг, кардинально изменить строй, Грише даже в ночном кошмаре не могло привидеться. Он представил всех Родзянок, Гучковых и Милюковых, которые теперь потирали свои потные, липкие руки и готовы были растерзать Россию своими утопическими идеями в купе с сомнительными компетенциями. Гриша прекрасно понимал, что не будет блага стране, управляют которой люди с тщеславием великана и мозгами таракана. Он понимал, почему Государь предпочел не участвовать в этом балагане, хоть безумно жалел Россию и своих подданных, даже заблудших.