Елена Бауэр – Изгнание (страница 44)

Летом дети просились к отцу в Париж, но Великая Княгиня была категорически против. Она старалась оттянуть их встречу с новой женой Павла, переживая за влияние, которое могла оказать на неокрепшие души дама с подмоченным реноме, с чуждыми моральными ценностями. Когда до нее докатились разговоры об убийстве в Петербурге некой девицы, в котором упоминалось имя бывшего мужа графини Гогенфельзен, генерала Пистолькорса, она в очередной раз убедилась, что была права, ограждая своих воспитанников от скандального семейства.

Теперь Мари и Дмитрий мечтали, чтобы отец приехал на Рождество, но, похоже, Павел не собирался ради них покидать новую семью в праздник.

XX

Зимний сезон в Париже был по обыкновению блестящ. На замерзших прудах Булонского леса парижане катались на коньках, наряженные в русские и польские костюмы. Павел с Ольгой принимали приглашения на следующие один за другим великолепные балы и ассамблеи, где графиня могла щеголять в новых нарядах от самых модных парижских кутюрье.

На приеме у принцессы Эдмон Полиньяк, которая была дочерью известного американского промышленника и в девичестве носила имя Винаретты Зингер, великокняжеская чета встретила кузена, Александра Михайловича, перед которым, похоже, двери всех французских гостиных были широко распахнуты. Его супруга Ксения, будучи родной сестрой Государя, чтобы не огорчать брата, мероприятий, где могла столкнуться с женой Павла или с Даки, старалась избегать. Однако складывалось ощущение, что ее общительного супруга сие обстоятельство нисколько не огорчало и не ограничивало. Вот и теперь он стоял с бокалом холодного шампанского в окружении дам, явно наслаждаясь их вниманием.

– Знаете, что действительно разочаровывает в русских? – низким, с хрипотцой голосом выговаривала одна из них, то ли в целом игнорируя учтивость, привычную для светских приемов аристократического круга, следуя моде на любой вызов, то ли самодовольный, лоснящийся собеседник был ей неприятен.

– Просветите нас, будьте любезны! – весело потребовал Сандро. Он обожал всякую демагогию, в особенности философские и политические баталии с женщинами, из которых он обыкновенно выходил победителем, даже если уступал первенство спорщице. – А, Павел, Ольга Валериановна! Рад вас видеть! Вы очень кстати! Нам сию минуту откроют страшную тайну – чем мы, русские, так неприятны европейцам!

– Извольте. Вы назовете это смирением, послушанием, терпением, какие там еще характеристики доброго христианина перечислены в Библии, а я – раболепством и отсутствием стремления к свободе, – в высокой, худощавой даме Павел вдруг узнал ту самую инфернальную незнакомку, терзавшую его разговорами о Толстом в театре. – Даже когда свобода у вас в руках, вы будете ее крутить, вертеть, не зная, куда и как приспособить такую невидаль, и в итоге упустите, потеряете, как вашу первую Думу, распущенную через несколько месяцев после созыва.

Извинившись, хозяйка вечера забрала разрумянившуюся и готовую схлестнуться с нахалкой Ольгу, чтобы представить ей какого-то новомодного художника. Графиня хотела подыскать мастера, который написал бы ее портрет. Воспользовавшись случаем, остальные дамы тоже ретировались, бросив ядовитую особу одну с мужчинами, что, впрочем, нисколько ту не смутило.

– Что же было делать с кучкой смутьянов и революционеров, пролезших в Думу? Вы знаете, что было в их первых требованиях? Амнистия политических заключенных и ликвидация казенных, удельных и монастырских земель! – возмутился Сандро, который, в принципе, считал себя либералом, особенно когда дело не касалось его финансового и прочего благополучия. Когда же пытались отобрать источник его доходов, удельные земли, тут уж он никаких свобод терпеть не собирался. Тогда он вспоминал, что он член династии и монархист. В общем, Великий Князь легко левел и правел, элегантно лавируя от одной стороны убеждений до другой в зависимости от собственных интересов и конъюнктуры. – Законодательный орган, по моему разумению, должен созидать законы и находить компромисс с правительством, а не продолжать борьбу, сместившись с баррикад на думские кресла.

Павел, которого денежный вопрос тревожил не меньше кузена, в этом смысле с Сандро был солидарен. Но больше его покоробило пренебрежительные ремарки женщины о вере. Атеизм давно уже никого не удивлял. Все же Великий Князь, как человек религиозный, не понимал, как можно, не стесняясь, вываливать свой нигилизм публично. Одно дело в стремительно разлагающейся интеллигентской среде, совершенно иное – в кругу приличной, уважаемой публики.

Великий Князь не встревал в разговор. Ему не хотелось, чтобы хулительница русских узнала его, хотя в этот раз дама удивила его своей осведомленностью о внутриполитических делах России. Чем был обусловлен такой неподдельный интерес к российской политической жизни оставалось для Великого Князя загадкой. Ну какое может быть светской даме из Европы дело до их Думы? Литература еще куда ни шло. Это было естественно. Но законодательная власть… Кстати, если б речь вновь зашла о Толстом, чтобы она сказала теперь, после его антироссийских статеек? Наверняка с тех пор он вырос в ее глазах.

– Видимо, ваше правительство, получившее в премьеры министра внутренних дел, стремится наладить взаимоотношения теперь уже с Думой второго созыва и обществом, – яд так и сочился с клыков иностранки, вцепившейся в глотку оппонента. – Виселицы – вот лучший язык, на котором говорят с теми, с кем хотят найти компромисс.

Незнакомка бросила победный взгляд на Сандро, которого она, по ее мнению, разбила своим нерушимым аргументом в пух и прах.

– Всем, кто критикует Столыпина за чрезмерную жесткость следовало бы поинтересоваться цифрами и сравнить, сколько людей было убито террористами, и сколько предано суду и казнено, – не выдержал Павел, который обещал себе, что не вступит в эту бестолковую болтовню.

Спасенный Александр Михайлович согласно закивал.

В этот момент к ним вернулась Ольга.

– Когда организатор убийства его родного брата, – кузен, на секунду забывшись, не слишком деликатно указал на Павла, – ежедневно сиживающий в Ротонде и под бутылку превосходного бордоского «Мутон-Ротшильд» и рукоплескание вашей публики смакующий детали, как задумал и руками полоумного Каляева исполнил свое злодеяние, издает в России свои литературные опусы – это уж, прошу простить мою резкость, даже не свобода, а самая что ни на есть разнузданная вседозволенность! Но ваши газеты продолжают кричать о каком-то мифическом «гнете печати»!

Слова Сандро о Савинкове оглушили Павла. Он не знал, что убийца Сергея находится в Париже.

– И что же, Вы читали его работы? – равнодушно поинтересовалась дама, которая, видимо, решила увести спор в привычное ей литературное русло.

– Да уж полюбопытствовал, не извольте сомневаться! Я привык изучать предмет, прежде чем делать выводы о нем. Ничего особенного. Главный герой его рассказа, естественно, террорист, осознающий свой грех и чувствующий отвращение к своим преступлениям. Пустой человек, презирающий и своих товарищей, и народ, за который он якобы убивает. Замах а-ля Достоевский, но уровень дарования несравним. Не удивлюсь, ежели нынче он уже дописывает роман об убийстве Сергея, особенно о том, как он в первый раз не бросил бомбу, увидев в карете твоих детей, Павел!

– Видите, у вас даже революционеры копаются в душе в поисках истины… Вы все ищите Бога. В этом-то и беда, – демоническая женщина, казалось, еще больше разочаровалась в русских. – Бесполезно все. Делаете шаг к свободе, и тут же пятитесь назад. Вы так и будете жить в Библейской парадигме, будете поклоняться Богу и служить Царю, пока не придет кто-то, способный освободить вас от религиозных пут, дав вам другие идеалы! Тогда он даст людям хлеб и свободу, вернее, он даст им гордость и дерзость самим забрать то, что им принадлежит!

Ольга, пропустившая часть разговора, не могла уловить нить обсуждения и покинула спорщиков, увидев очередных знакомых.

– Типичное заблуждение марксистов, – Александр Михайлович галантно обошел крутившееся на языке слово «чушь». – Это невозможно! Нужно совсем не знать наш православный народ, чтобы предположить, что он может отказаться от веры, от заповедей Божьих.

– Всё можно внушить, любую идею. Можно убедить людей, что машинка для подкрутки ресниц совершенно необходима в любом домохозяйстве или что белое – это черное, добро – это зло, и что Бога нет – тоже можно внушить. Тогда у тех, кто сражается за правое дело, не будет нужды копаться в душе и оглядываться на заповеди. Они перестанут сомневаться или испытывать муки совести, когда поднимут на вилы эксплуататоров и разрушат храмы старой веры.

– Вы не изобрели ничего нового. Все уже было. Почитайте «Бесы» Достоевского. К счастью, вся эта агитация работает только на студентиков и прочие неокрепшие души, – немного наигранно рассмеялся Сандро. Даже ему от слов незнакомки было не по себе.

– Может быть, это была лишь проба пера…

К счастью, к ним уже спешила хозяйка приема, которая пригласила гостей в другую залу, на выступление Айседоры Дункан, прервав опасную дискуссию.

Во время перформанса Павел не мог не думать о словах Сандро о Савинкове, разглядывая при этом инфернальную незнакомку, которая расположилась недалеко от них. Он видел ее лицо в пол-оборота. Черты ее отличались идеальными пропорциями, но впалые щеки, острые скулы и большие, глубоко посаженные глаза холодного стального цвета навевали на Великого Князя ужас. Его Императорское Высочество признавал, что внешность дамы была более аристократична, чем, допустим, у его круглолицей кузины, королевы эллинов, или у родной сестры Марии с ее пухлыми щеками, тем не менее, несмотря на элегантную красоту, женщина его пугала. При этом Павел не мог отвести от нее глаз, как не может не смотреть путник на гадюку, вдруг выползшую перед ним из травы.