Елена Бауэр – Изгнание (страница 27)

– Ну что ты! Я так рад видеть тебя! – искренне воскликнул Пиц, которому тоже нужна была родная русская душа, чтобы разделить ужас свалившейся на них беды. Европейцы обрывали телефон, выражали сочувствие, но все это было не то. Эта была не их война.

Кузены, запершись в кабинете, обсудили все, начиная с причин, приведших к такому жуткому событию, и кончая шансами России на победу. Сандро, разоткровенничавшись, критиковал Императора не меньше бывшего министра финансов, хоть они и принадлежали к противоборствующим лагерям. Павел понимал, что заслужил неожиданную откровенность родственника исключительно своей опалой. Даже несмотря на это понимание и давнее недоверие к клану Михайловичей, личная обида на Ники не давала Павлу взглянуть на ситуацию объективно.

– И как он жестоко обошелся с тобой! Я, положа руку на сердце, не ожидал такого сурового наказания, – заявил после ужина захмелевший Сандро. Увидев, что Пиц не поверил в его слова, он тут же поправился. – Хотя, это можно было предвидеть. Брак Миш Миша признали лишь спустя десять лет…

Приплетая к ситуации Павла историю морганатического союза своего брата, давно живущего в изгнании, кузен сознательно хотел подчеркнуть, что он понимает Пица, как никто, что он – свой. Великий Князь, как ни старался сохранять холодный рассудок, все больше подпадал под обаяние симпатичного, говорливого Сандро, хоть пока еще был в состоянии раскусить манипуляции кузена.

– Вспомнилось вдруг, как моя матушка была воинственно настроена в отношении Долгорукой, когда узнала о женитьбе на ней твоего отца… – не унимался гость.

Перед глазами Павла встал образ Великой Княгини Ольги Федоровны. До чего же она была зла на язык! Ох и доставалось от нее Сергею. Сколько крови она у него выпила. Хотя, справедливости ради, морганатический брак Александра II мало кто тогда принял. Даже сам Павел только сейчас пересмотрел свое отношение к тому союзу.

– Помню, как они с отцом ссорились. Она сказала ему, что ни за что не признает эту авантюристку! Что она ненавидит Долгорукую, которая достойна исключительно презрения! На что отец ответил ей: «Хороша ли она или плоха, но она замужем за Государем».

– Дядя Миша всегда был мудр! – Павел слишком хорошо знал родителя Сандро, чтобы обманываться на его счет. Но ему вдруг захотелось ответить на добрые слова о папá. Всегда приятно слышать похвалу своим близким, пожалуй, приятнее, чем самому себе, поэтому самая угловатая, грубая лесть принимается за чистую монету.

– И я здесь на стороне отца! Думаю, женщины в семье не приняли княгиню исключительно из-за чувства соперничества. Мне лично, хоть я и был мал, она показалась премилой!

– Государь был человеком слова, защитником слабых. Он не мог допустить, чтобы мать его детей так и осталась всеми презираемой. Я был слишком юн, чтобы осознать тогда, какой это был достойный поступок и смелый шаг с его стороны! – Пиц намеренно назвал отца Государем. Дистанцируясь, он подчеркивал объективность своей оценки действий Александра II, хотя параллели с его собственной историей были слишком уж очевидны, чтобы назвать это изящным подходом. И в целом его речь была слишком пафосной для дружеской беседы.

– Да, бесстрашный был Император и погиб как герой! – вторил кузен, подстраиваясь на ходу.

Подбадриваемый подобными разговорами, Великий Князь все больше убеждался в том, что, женившись на Ольге, поступил так же благородно, как отец. Если раньше основное место на пьедестале его памяти все-таки занимала мать, теперь туда в золотом венце героя величаво взошел и отец, потеснив Александра III, который был категорически против морганатических браков.

– Хочу просить тебя сохранить мой визит в тайне, – сконфуженно попросил Пица Сандро перед уходом. – Ники еще сердит на тебя, он этого не поймет…

– Как пожелаешь, – пожал плечами Павел. Он в любом случае не планировал трезвонить о своих гостях. Однако просьба кузена утвердила его в мысли, которая пришла ему в голову, как только он узнал о нападении японцев.

XII

Под пение «Боже, Царя храни» уже не первый день собиравшихся на площади в патриотическом порыве народных масс Сергей читал депешу от Аликс, в которой Императрица сообщала, что Павел просит Царя разрешить ему отправиться на войну. Сердце Великого Князя дрогнуло. Хоть младший брат и был натурой увлекающейся, иногда неверно понимающей, что есть благородство, но дрянным человеком или трусом он не был. В лихую для Родины годину Пиц не собирался отсиживаться у юбки своей роковой Цирцеи, готов был рисковать жизнью, чтобы искупить вину перед Государем.

Московский генерал-губернатор засобирался в столицу. Необходимо было обсудить с Ники просьбу Павла.

Перед отъездом Великий Князь взял с собой Дмитрия напутствовать войска, уходящие на фронт. Участие в жизни страны, особенно в критические для России моменты, было частью воспитания мальчика.

– Храни вас Бог, братцы! – по окончании речи дяди громко произнес разволновавшийся племянник, от чего слова его звучали особенно искренне. Великий Князь обратил внимание, как хмурые глаза солдат потеплели.

В Санкт-Петербург Его Императорскому Высочеству пришлось ехать одному. Елизавета Федоровна готовила с Иверской обителью санитарный отряд на двести коек и, кроме того, склад для фронта, поэтому не могла сопровождать мужа, как это делала обычно.

Несмотря на мрачное настроение братьев и вдовствующей императрицы, царская чета излучала невероятное душевное спокойствие. Государыня ждала ребенка, но пока об этом никому не было объявлено. Несмотря на обусловленную положением сонливость и легкое недомогание, она, так же как сестра в Москве, занималась устройством склада белья для раненых воинов в столице, под который отдали несколько залов Зимнего дворца.

Сергей обсуждал с Владимиром и Алексеем желание Пица ехать на фронт, и, кажется, ни у кого оно не вызывало отторжения. Все в той или иной степени поддерживали идею изгнанника – и Отечеству польза, и шанс Павлу прощенным вернуться в Россию.

На следующий день после приезда собрались в Аничковом дворце на обед.

– Я хотел бы выслушать мнение каждого о просьбе дяди Павла, – Государь пока ничем не выдавал, что он сам думал по этому поводу.

– Желание его похвально, – первым по старшинству начал Владимир. – Пусть делом докажет свою преданность тебе и Отечеству. Кроме того, присутствие старшего члена императорской фамилии на переднем крае не только добавит престижа семье, но и будет вдохновлять солдат и офицеров.

У Великого Князя был и личный интерес. В Порт-Артур вскоре должны были отправиться его сыновья, Кирилл и Борис. Если б Павел тоже был там, ему было бы спокойнее. Дядя мог бы приглядывать за племянниками.

– Я в целом не возражаю, – вступил Алексей. – Однако, ежели решишь его отправить, нужно определиться с линией командования. Коли Главнокомандующий Маньчжурской армией – Куропаткин, Алексеев – Главнокомандующий сухопутными и морскими силами на Тихом океане, какие у Павла будут полномочия?

– Возглавит какую-нибудь сухопутную дивизию, это можно позже решить, – заметил племянник. – Сейчас главное определиться принципиально. Дядя Сергей, что ты думаешь?

– Признаюсь, я рад просьбе Павла. Это достойный поступок. После всего, что он натворил, только так и можно смыть позор, который он навлек на свою голову и все наше семейство.

– Он, вероятно, ожидает, что за этим последует прощение… – сомневался Ники.

– Что было бы справедливо, – мягко, немного нараспев, заметил Владимир.

Алексей и Сергей согласно кивнули.

– Это значит, ему будет позволено вернуться в Россию, даже если он не оставит эту женщину… – мысль эта казалась несимпатичной Царю. – Он ведь ее не бросит? Дядя Сергей, ты же писал, что у них в декабре родилась дочь…

Братья приуныли. Племянник был прав, вряд ли Павел мог бы оставить супругу, особенно теперь, когда у них родился еще один ребенок. Конечно, брат будет рассчитывать вернуться всей семьей.

– Ники, ты знаешь, как я с самого начала был против этого брака, мне это стоило душевной дружбы с Пицем, и я, Боже упаси, не смею давать тебе советы, но ежели будет иметь место верная служба и героизм, то прощение было бы естественным вознаграждением. Хотя бы и с определенными условиями…

– Я подумаю об этом, но, я надеюсь, дядя Павел не станет торговаться. За свое желание ехать на войну он не должен ждать какой-то особенной платы и личной выгоды. Сражаться за Родину всегда было честью и привилегией Великих Князей, а не их одолжением Царю.

Государь молчал. Ему не хотелось отказывать Павлу, зарубив патриотический порыв и желание послужить Царю и Отечеству, но не хотелось и скорым прощением морганатического брака давать ложный сигнал семейству.

– Хорошо, пусть едет. Со сроком определимся позже, – неохотно решил племянник и, закрывая обсуждение этой темы, спросил у Сергея: – Как настроение в Москве?

– Ежедневные патриотические манифестации. Были уже и эксцессы. Смутьяны агитируют вовсю. Самое возмутительное, среди московских студентов распространяется мода желать России разгрома. Молодые люди во всех остальных городах выступают в поддержку, а наши, видишь ли, за японцев! Мерзавцы! Мыслимо ли это?

– Высечь всех! М-да, а некоторые считают, что-де для избавления от революционных настроений нам нужна была маленькая победоносная война… – Это был камень в огород министра внутренних дел Плеве. Владимир был непривычно мрачен. Отправляя детей на фронт, он желал бы, чтобы Россия выиграла войну и как можно скорее, но слабо в это верил, как, с другой стороны, не верил и в безоговорочную победу Японии. В своей оценке результата он больше склонялся к ничьей, которая будет результатом долгих и кровопролитных боев.