Елена Бауэр – Изгнание (страница 25)

Павел смотрел на зеркальную гладь озера, которая, подобно палитре художника, вобрала в себя цвета розово-голубого неба, фисташковой зелени лугов, фиолетовых гор с белыми шапками, и не мог поверить, что такая мирная пастораль является декорацией разговоров о возможной войне. Резкий контраст среды и темы усиливал абсурдность положения.

Братья еще много говорили о разном, так и не раскрывшись друг перед другом полностью. Однако и не рассорившись. Павел уезжал с хорошим чувством. Он ни за что не признался бы даже самому себе, но он очень скучал по Сергею.

VIII

В начале ноября Павел получил страшную депешу от брата. В Скерневицах умерла дочка Эрни, маленькая Элла. Она приехала вместе с отцом в Россию, в охотничье имение Царей под Варшавой, навестить родственников и, схватив какую-то страшную молниеносную болезнь, что-то вроде тифа, сгорела за несколько дней.

– Не могу поверить… Как страшно. Теперь Эрни лишился всего. Всю свою любовь он сосредоточил на этом ребенке. Но и она покинула его… – бормотал Павел, обнимая рыдающую Ольгу.

Первой мыслью Великого Князя было срочно ехать в Дармштадт, к брату Эллы и Аликс. Но после недолгого размышления, он понял, что его появление на похоронах девочки было бы нежелательно. Он не хотел, чтобы вместо оплакивания малышки люди стали бы шушукаться о нем. Да и беременную Ольгу тревожно было оставлять одну. Павел гнал от себя жуткие картины страшных дней в Ильинском, которые все чаще воскресали в памяти. Теперь больше всего на свете Пиц боялся, что все это может повториться.

– Напрасно я тебе сказал. Недоставало еще, чтобы это отразилось на малыше… Постарайся успокоиться… – Великий Князь ругал себя за неосмотрительное упоминание о горе, постигшем его родственников, но от любопытной супруги решительно невозможно было ничего утаить.

– Не могу, это выше моих сил, – всхлипывания Лёли начали переходить в икоту. – Бодя всего на год младше. Ежели бы с ним что-то случилось, я бы не вынесла… Страшно думать, что чувствуют теперь Эрни и Даки…

– Милая, не мучь себя… – Павел целовал Ольгу в макушку. Жена выглядела невероятно мило и трогательно в теплом домашнем платье, которое уже не в состоянии было скрыть большой живот, с распухшим носом и покрасневшими от слез глазами. Она так искренне сочувствовала горю несчастных родителей. Такую, уютную, с небрежной прической, из которой выбилось несколько каштановых локонов, Павел любил ее еще больше, чем раньше, больше, чем в самых ее блистательных нарядах.

– Как Даки все это вынесла?

– Сергей пишет, что на нее страшно было смотреть. Как окаменелая, смотрела на дочь сквозь стекло гроба, – у Павла самого дрогнул голос. Невозможно было это читать. Его Императорское Высочество покашлял, будто что-то попало ему в горло, чтобы скрыть, что сам он едва сдерживает слезы. – А Эрни – трогателен в своем горе и покорности Божией воле.

– Как только ему это удается… Думаешь, они могут воссоединиться перед лицом такой утраты?

– Сомневаюсь… Даки сложила в могилу дочери свою гессенскую ленту. Это окончательное прощание с Эрни. Она похоронила вместе с малышкой свою прошлую жизнь, – он помолчал и добавил: – А я невольно вспоминаю первые годы их брака. Они казались такими счастливыми! Я тогда смотрел на них не без зависти и думал, что после всего, что пережил, никогда уж более не познаю радости супружеской жизни. И вот как все обернулось… Я здесь, с тобой и Бодей, и скоро у нас будет еще один малыш, а они только что похоронили свое дитя и вряд ли уже будут вместе. В который раз убеждаюсь, что неисповедимы пути Господни!

– Кто знает, быть может, они еще найдут свое счастье порознь…

– Ты имеешь в виду Кирилла? Разве Михен не рассказала тебе? В марте Владимир ездил в Канны, чтобы поддержать там сына при его отказе Даки жениться на ней. Ники категорически запретил этот брак.

– Как все это грустно. Неужели на ее жизни поставлен крест?

– Жаль ее, но не представляю, как сейчас все это могло бы разрешиться…

– А ежели б они с Кириллом сбежали, как мы?

Павел задумался.

– На это не каждый решится… Не уверен, что Кирилл способен на такой шаг. Для безумств ради любви нужно быть романтиком и рыцарем. Как мой отец! – Павел только недавно переоценил события прошлого. Он с сожалением вспоминал, как был зол на родителя за то, что тот, последовав зову сердца, скоро после смерти матери женился на любовнице и матери своих незаконнорожденных детей. Теперь Пиц считал, что вел себя тогда, в Риме, где ему сообщили о свадьбе отца, как эгоистичный ребенок. Отныне Александр II представлялся сыну исключительно героем, рыцарем в сияющих доспехах.

К вечеру Ольга так устала от переживаний, что уснула, едва ее голова коснулась шелковой подушки. Павел тоже довольно быстро погрузился в дремоту. Ему пригрезилась странная картина – будто он, словно птица, летит над кронами сосен простирающегося без конца и края хвойного леса. Ему легко, словно он сбросил весь груз мирских тревог и обид. Вдруг под собой он видит глубокую черную воронку в земле. Сердце на секунду сжимается от ощущения, что зияющая яма хранит в себе чудовищную тайну. Неожиданно откуда-то из-под земли раздается Херувимская песнь. Слабым, дрожащим голосом поет женщина. Павел очень явственно слышит запах лилий, меда и ладана.

Пиц проснулся от какого-то неприятного холода в груди. Что это был за сон? Чей это был голос? Что-то знакомое, но он никак не мог понять.

Великий Князь повернулся на другой бок и попытался заснуть. Но сон не шел. На душе было неспокойно. Тянуло к сыну. Он накинул халат и пошел в детскую комнату. Бодя в длинной белой ночной рубашке с мелкими воланами по вороту и на рукавах спал сладким сном, широко раскинув руки. Как же он похож был на мать. Длинные черные ресницы бросали тень на его пухлые щеки. Густые, идеальной формы брови выстраивали правильную геометрию лица, пусть пока еще по-детски округлого. Отец поймал себя на том, что смотрит на сына и улыбается. Он отдал бы все, только бы этот мальчик был счастлив, только бы беды и горе обходили его стороной. Бедный Эрни!

Павел тихонько, чтобы сын не проснулся, поцеловал его в кудрявую голову и вернулся к себе.

IX

В преддверии католического Рождества Павла Александровича с супругой пригласили на громкую театральную премьеру, обещавшую стать главным культурным событием года. Ольга со дня на день должна была разрешиться от бремени. Пойти в театр она не могла. Пиц тоже хотел отказаться, но Лёля настояла, чтобы муж принял приглашение и сходил развеяться.

В театре собралось разношерстное общество. Павел все никак не мог привыкнуть, что ему больше не оказывалось царских почестей. Президента на премьере не было, и королевскую ложу оккупировали какие-то депутаты. Местная знать занимала неплохую, престижную ложу, куда пригласили и Пица, но все же это был не тот уровень, к которому он привык. Французские аристократы, пережившие революцию и гонения, были другими. Что-то сквозило в них едва уловимое, какая-то скрытая затравленность. Подобно некогда богатой, но потерявшей власть и средства старухе-приживалке, которую хоть и пустили в старый дом, но в любой момент могли выставить вон, потомки древних родов, конфузясь и извиняясь, уступали свои веками насиженные места наглым нуворишам. Они изо всех сил старались стать в республике своими, продемонстрировать широту взглядов и демократичность, радушно привечая в своем обществе людей творческих и буржуа, но, несмотря на все усилия, смесь страха и презрения сквозила в каждой их улыбке, в выражении глаз.

В антракте с Павлом, словно с давним знакомым, заговорила немолодая женщина в элегантном черном наряде. Он вспомнил ее. Это была та самая инфернальная дама, которая вызвала желание бежать от нее на одном из приемов в феврале.

– Любопытно, что в России думают о романе «Анна Каренина»? Неужели кому-то нравится эта пошлость? – дама вновь удивила Великого Князя не только вопросом, но и своим низким голосом, который он уже подзабыл.

– Так уж и пошлость? – Павел, который раньше находился под влиянием Сергея и часто перенимал отношение брата к тем или иным общественным фигурам, недолюбливал гражданскую позицию Льва Толстого, но как писателя он всегда ценил его высоко и читал произведения с большим удовольствием! Это неспровоцированное нападение на светоч русской прозы возмутило Великого Князя до глубины души. Да и, откровенно говоря, роман был ему близок. Его история с Ольгой отдаленно напоминала сюжет книги. Главное, чтобы концовка оказалась не такая печальная. Беспардонность, с какой престарелая французская нахалка обрушилась то ли на его личную историю, то ли на Толстого, ошеломила Павла.

– Типичный образчик салонного творчества, построенного исключительно вокруг интимных побуждений. Глупая светская гусыня влюбляется в еще более примитивного жеребца, – собеседница смерила Павла насмешливым, если не сказать презрительным, взглядом. Теперь у Пица не оставалось сомнений, что дама имеет в виду их роман с Ольгой. Женщина явно насаждалась обескураженным видом Великого Князя, который от хамского и грубого стиля общения буквально потерял дар речи. – Поразительная пустота содержания! «Она видела, что Анна пьяна вином возбуждаемого ею восхищения». Что за знойная вульгарность? А мысли собаки во время охоты? Даже не знаю, как это назвать… И это в то время, когда в России масса нерешенных социальных проблем!