Елена Бауэр – Изгнание (страница 20)

Шло время, но дело о разводе все не рассматривалось в консистории. Тогда Владимир Александрович, перехватив у входа во дворец Победоносцева, обратился напрямую к нему. Тот сослался на некоторую неопределенность ситуации. Императрица, мол, за обедом заметила, что обещание дано через третье лицо. Аликс тонко чувствовала людей. Она безошибочно вычисляла лжецов и предателей.

– Вздор! Спросите у Государя! – возмутился Великий Князь.

– Неужели Вам не жалко Павла Александровича? – вдруг спросил его обер-прокурор.

Владимир стал что-то быстро говорить о том, что, наверное, госпожа Пистолькорс надоест брату, что это, конечно, не та партия, которую бы он одобрил, но, раз уж так все вышло, нужно уже как-то выйти из сложившейся неприятной ситуации, сохранив лицо…

На следующий же день Ольга была в консистории и хлопотала, чтоб развод непременно успел к двенадцатому августа, ссылаясь на то, что дело улажено, что Великий Князь Владимир Александрович обо всем договорился с обер-прокурором.

Затем эстафету приняла мать Ольги, которая простила дочь, как только та сообщила о твердом намерении Его Императорского Высочества сочетаться с ней узами брака. В середине августа Ольга Васильевна нашла Победоносцева гуляющим в саду и со слезами передала ему письменное прошение дочери, где та умоляла ускорить дело, мол, ей срочно нужно ехать к Павлу в Италию.

В какой-то момент стало казаться, что брак Пистолькорсов не будет расторгнут никогда. Павел с Ольгой решились бежать за границу, независимо от решения Синода. Ведь даже если ей и дадут развод, венчаться им никто не позволит. Видано ли, член императорской семьи женится на неравнородной, да еще и разведенной даме с подмоченной репутацией. Великий Князь не отдавал себе отчета, но выглядел он настоящим революционером и бунтарем. Августейший Робеспьер.

Ольга храбрилась, не показывая ни тени сомнения, но в душе страдала и колебалась. Как ей было расстаться с детьми? Позволят ли ей забрать их с собой? Хотя бы Бодю удалось вывезти. Она смотрела все эти дни на заводную, ни в чем не знавшую меры Марианну, которая с одинаковой легкостью и страстью устраивала и домашний концерт, и скандал с гувернанткой, на спокойную Олю, на вытянувшегося, взрослого Сашу, как две капли похожего на Эрика в молодости, и ее сердце обливалось кровью. Она рыдала каждую ночь, а утром, улыбаясь, выходила к завтраку. Дети не должны были ни о чем догадаться.

XX

Те же чувства, глядя на своих детей, испытывал Павел.

Последние дни Великий Князь старался чаще бывать с сыном и дочерью. Они приезжали к нему в Красное село, где был расквартирован дивизион, которым он командовал. Военный лагерь совершенно очаровал отпрысков, и Дмитрий всякий раз уезжал оттуда со слезами на глазах.

В Царском Селе из-за подготовки к бракосочетанию Елены жизнь тоже оживилась. Мари готовилась к свадьбе, словно она сама была невестой. Это был первый раз, когда она должна была надеть бальное платье. Девочка страшно волновалась. Подойдет ли фасон, как она в нем будет смотреться? После долгих раздумий остановились на коротком платье из голубого атласа в русском стиле. Отец одобрил выбор. Мари оно чрезвычайно нравилось, и она не могла дождаться праздничной церемонии.

На свадьбу съезжались гости. Родители жениха, королева и король эллинов, приходились Мари и Дмитрию бабушкой с дедушкой. Греческий Ники был родным братом их покойной матери. Если бабушку они периодически видели в России, то дедушка впервые приехал сюда после смерти дочери.

Прибыли на праздник и Сергей с Эллой. Они поселились в Царском и обедали у Пица.

За хлопотами никто не обращал внимания на странное поведение Павла. Не заметили, что он привел в порядок бумаги и приказал управляющему своего двора привезти ему в поезд сразу после свадьбы три миллиона рублей, ровно половину от всех его сбережений.

Воздух, наполненный запахом липового цвета, не привнес спокойствия. Если во время подготовки к торжеству родственникам удавалось обходить друг друга, то за праздничным обедом все напряжение разом выплеснулось наружу. Король эллинов, Георг, избегал смотреть в сторону Павла, тот раздраженно отвечал Сергею, а Михен весь вечер шипела на вдову своего брата, которая явилась на свадьбу беременная от собственного секретаря. Выпирающий живот Анастасия Михайловна объясняла опухолью. Но Марию Павловну было не провести. Как мать невесты, она всячески изображала, что довольна браком дочери и самой свадьбой, но гости чувствовали кипящее в ней негодование, как ни старалась она его скрыть.

– Что за спешка такая? Подождал бы немного, поехали бы в Германию вместе, – Сергей будто что-то знал или предчувствовал. Пиц постоянно ловил на себе его пронизывающий взгляд.

– Разве у тебя тоже экзема? Я еду лечиться, – отрезал Павел. Вышло довольно грубо. Он не хотел, чтобы брат трогал его. Нервы были на пределе.

– Мне известно о твоей болезни, – произнесено это было так, что невозможно было не заметить двусмысленность выражения. Во всяком случае, Пиц был уверен, что Сергей под болезнью имел в виду его любовь к Ольге. Неужели он все же о чем-то догадывался? Что, если кто-то донес?

– Тебе всегда обо всем известно, – из уст Павла это уж вовсе звучало непростительно резко. Еще пара фраз, и дошло бы до простонародного: «Не суй нос не в свои дела».

– Ты просто в очень дурном расположении духа, – положил конец препираниям старший брат. – Тебе действительно следует больше заботиться о себе

Сидящие рядом с ними гости, став невольными свидетелями перебранки братьев, потупили глаза. Элла молчала, но бросала беспокойные взгляды на детей, которые тоже слышали пикировку отца и дяди. Мари с любопытством подростка попыталась выяснить, почему папá в таком нервном настроении. Гувернантка, которую она терзала вопросами, выкрутилась, предположив, что, вероятно, на него нахлынули больные воспоминания из-за встречи с греческими родственниками.

В этой компании обиженных друг на друга родных лишь молодые были счастливы. Голубоглазая невеста в бриллиантовом кокошнике и с ослепительным корсажным бантом на груди была умопомрачительна. Рядом с ней светился от любви и радости жених.

На следующий день Павел отбывал за границу. Для непосвященных это был обычный очередной отпуск Великого Князя, однако все домочадцы ощущали какое-то необъяснимое напряжение. Мари и Дмитрий поехали провожать отца на чугунку. Когда поезд тронулся и фигурки детей стали удаляться, у Павла возникло резкое желание соскочить на ходу. Он не мог вынести мысли, что, возможно, не увидится с ними никогда. Порыв этот длился секунду, но, если б не присутствие в вагоне Мамы Лёли, наверное, он бы так и сделал. Растерянный и испуганный, он опустился на диван рядом с любимой. Все кончено. Перед ним плясали рыжие языки пламени, пожиравшего мост между прошлой и будущей жизнью. Мама Лёля взяла его за руку. Он посмотрел в ее темные с оранжевыми всполохами глаза и нашел там отражение собственной боли.

Глава III

I

Без оглядки ринувшись в новую жизнь, оставив позади все, что было дорого, все, что до сих пор составляло основу их жизней, разбив сердца родным и близким и страдая от этого еще больше сами, беглецы сделали первую остановку в Берлине. При помощи своих доверенных лиц Павел открыл счет в немецком банке, положив туда вывезенную из России половину всех своих накоплений, составляющую крупную сумму в процентных бумагах. Он был серьезен и собран, и все же его не покидало ощущение, что это лишь странный сон. Вот сейчас он проснется в своей постели в петербургском дворце, услышит возню детей, потом приедут Сергей с Эллой. Брат будет ворчать, сокрушаться о судьбе России, а Элла поведает об очередном добром деле, которое затеяла. В ее груди бился неиссякаемый источник идей благотворительности, будто с каждым выбросом крови сердце выдавало новую порцию планов помощи обездоленным. Сам Пиц, конечно, будет томительно ждать вечера и встречи с Ольгой. В самом этом ожидании было какое-то очарование. Единственное, что не мог вынести Павел, – это ложь. Если бы не бесконечный обман, раздражающий, бередящий его душу, он, наверное, не стал бы ничего менять. Теперь он ясно осознавал, что никуда бы Пистолькорс не увез Ольгу. Скорее всего, это был шантаж, на который он осознанно поддался. В любом случае, жизнь в постоянном притворстве была совершенно несносной. Этому необходимо было положить конец!

Вскоре получили известие, что долгожданный развод Пистолькорсов, в конце концов, состоялся. Самое время было решить вопрос со свадьбой. Для этого перебрались в Италию. Флоренция уже не в первый раз принимала Пица в свои теплые тосканские объятия. Адъютанты продолжали рыскать в поисках православного священника, который взялся бы за венчание Великого Князя. Теперь, когда невеста формально избавилась от уз предыдущего брака, дело пошло быстрее. Наконец, был найден представитель духовенства, который за некоторое вознаграждение вошел в положение несчастных влюбленных и согласился совершить таинство бракосочетания.

Свадьба состоялась в небольшом греческом храме в Ливорно солнечным сентябрьским днем. Павел невольно сравнивал свое первое пышное венчание и теперешний скромный обряд. Его не трогало отсутствие царской роскоши, огорчало лишь, что вместо Сергея его благословлял камердинер, а шаферами были не августейшие братья и кузены, как раньше, а адъютанты. Зато с ним была его любимая женщина, к ногам которой он бросил все, что имел, – жизнь, честь, достоинство, – так же, как когда-то, без тени сомнения, рискнула всем и она.