Елена Бауэр – Изгнание (страница 22)

Глоток красного вина и солнечный полдень помогли Пицу немного расслабиться. Они втроем разместились за столиком на террасе ресторана гостиницы.

– Я не рассчитываю на понимание или снисхождение, прошу лишь не винить во всем мою жену, которую я люблю уже восемь лет… – начал Павел с подготовленной заранее фразы, не глядя на Сергея.

– Оставь это, Пиц, – голос старшего брата звучал спокойно, с нотками нежности. – Мы не враги тебе. Однако у меня, как у твоего друга, у человека, любящего тебя всей душой, не может не кровоточить сердце. Костя очень правильно заметил, что ты в этой истории главная жертва. Виноваты те, кто потворствовал этой связи, кто сводил вас, не понимая, что ты не легкомысленный ловелас, играющий с женщинами. Ты, как порядочный человек, попавшись в эту ловушку, теперь несешь это бремя…

– Меня никто, кроме моего сердца, искавшего любви, ни к чему не принуждал.

– Стоит ли повторять те же аргументы, которые мы сказали друг другу не единожды? – с едва уловимым раздражением заметил Сергей. Он так старался держаться и не поддаваться эмоциям в этом непростом разговоре, а Пиц опять скатывался к пикировке.

– Мы много молимся о тебе и желаем тебе только счастья! – вступила Элла, переживая, что братья могут рассориться в самом начале. – Пусть Господь вразумит тебя и направит на правильный путь, а мы остаемся твоими близкими людьми, на которых ты можешь положиться, что бы ни произошло.

– Я сейчас передам тебе документы об опеке. Посмотри их. Необходимо обговорить этот вопрос и прийти к общему пониманию до твоего отъезда, – Сергей достал из кожаного портфеля, который принес адъютант, кипу бумаг.

– Я, пожалуй, соглашусь, что для детей переезд к вам лучший выход, – вдруг заявил Пиц, которого уже предупредили, что брат хлопочет об опеке. Он увидел, как в потухших глазах Сергея зажглись огни надежды, как будто он боялся, что Павел станет упираться. – Вы всегда заботились о них, как о родных. Вряд ли кто-то еще сможет дать им столько же теплоты. К тому же это будет связующей нитью между нами…

В глазах Сергея блеснули слезы. Пиц знал, на что надавить. В юности ему казалось, что это он зависит от Сергея, но со временем выяснилось, что старший брат нуждался в нем не меньше.

– Ты знаешь, как я люблю тебя и твоих цыпок, – Сергей не стал продолжать, иначе мог и не сдержать слез в публичном месте. Так потешать итальянских зевак он не собирался.

Они еще немного посидели, обсудили волнующие темы, затронув лишь верхушки проблем. Затем Павел забрал документы и отправился к себе в номер. Выйдя за двери, он обернулся и на мгновение застыл, через узорчатое стекло наблюдая, как Сергей с женой продолжили разговор. Пиц не слышал слов, лишь наблюдал за мимикой когда-то самых близких ему людей, и его фантазия рисовала ему, что Элла, наверное, сказала мужу: «Может быть, он вскоре одумается? Вряд ли чары этой особы окажутся долговечными». На что, вероятно, Сергей ответил ей с печальным видом: «Теперь он даже сам себе не признается в своей ошибке. Будет влачить существование с этой мерзавкой до гробовой доски, чтобы всему миру доказать, что все жертвы были ненапрасными и что мы все неправы».

– По крайней мере, он, похоже, не собирается вставать в позу в отношении детей, – заметила Элла на самом деле. Она внимательно наблюдала за Пицем во время их короткого разговора, и ей не показалось, что он настроен понапрасну скандалить и препираться.

– Да, пожалуй, пока он звучит разумно. Мне, вероятно, стоило бы признаться, что я поддержал его суровое наказание, которое, к слову, считаю вполне заслуженным, но я не решился. Не хотел сразу настраивать его против, чтобы не спровоцировать на резкие шаги…

– Ты все сделал верно! – поддержала Великая Княгиня. – В данный момент это было бы неуместно. Позже все ему расскажешь.

Павел спустился к ужину и успокоил генерал-губернаторскую чету здравым, рассудительным подходом к беспокоящим их вопросам, будто бы к ним вернулся старый, добрый, хорошо знакомый Пиц. С его стороны было несколько условий, основными из которых была возможность периодически видеться с детьми и дать им доучиться этот год в привычной обстановке, чтобы не нарушать их налаженные занятия. Дети госпожи Пистолькорс тоже не должны были быть ограничены в перемещениях и могли бы жить с ними в Европе или с отцом в России, в зависимости от того, как они договорятся внутри семьи, без какого-либо давления со стороны императорской фамилии. Кроме этого, он просил содействия в получении титула для Ольги. Пиц заметил, что Сергея эта просьба покоробила, но он принял и ее.

В конце ужина к августейшей компании присоединилась фрейлина Эллы, Мария Васильчикова. Громкая, высокая женщина тут же приковала к себе внимание всех итальянцев в ресторане, которые трепетали перед грозными, мощными женщинами, олицетворяющими собой образ строгой, но любимой всеми матери большого семейства.

– Жаль, Павел Александрович, что Вы не могли присоединиться к нам раньше, в Неаполе. Мы очаровательно проводили время! Там, кстати, отдыхали Танеевы. Помните, их старшая дочь Анна болела тяжелым тифом летом? – зычно трубила дама в четверть мощности своих легких, тщетно стараясь не заглушать всех гостей ресторана.

Речь шла о той самой пухлой простушке, Анне Танеевой, с которой несколько лет назад не хотел становиться в пару для танцев Феликс Юсупов.

– Не знаю, не помню… – смутился Пиц. Он был настолько занят своими сердечными делами и переживаниями, планируя побег, что совершенно не замечал, что происходит вокруг.

– Как же? Мы тебе говорили, – удивилась Элла. – Она была очень плоха. Родители страшно переживали, боялись, что не выкарабкается. Ей стало легче только после приезда отца Иоанна.

– Ах да, что-то припоминаю…

– Родители взяли ее с собой набираться здоровья и сил в Неаполе. Видели бы Вы ее в парике, такая она милая и потешная! – добрый, раскатистый смех Маши на несколько секунд перенес Великого Князя в прошлое, на веранду дома в Ильинском, к запаху земляники, парного молока и только что выпеченного хлеба. Сколько очаровательных вечеров они провели такой тесной компанией в подмосковном имении брата, в гостях у соседей, сколько смеялись, как радовались жизни.

– Мы в шутку уговариваем ее непременно надеть этот парик на какой-нибудь костюмированный «баль пудре» к госпоже Веригиной… – продолжала фрейлина, но вдруг осеклась, осознав, что, возможно, Павлу Александровичу неприятно слушать про их праздники, поскольку он теперь все веселье пропустит.

– Прелюбопытно… – со скучающим видом заметил Павел. Сергей прекрасно видел, что скука эта напускная. Младший брат и в детстве вместо того, чтобы плакать и проситься туда, куда его не брали, пытался обесценить само мероприятие. Подумаешь, бал.

– Завтра в час у нас визит к Папе, а после можем все вместе осмотреть Форум, – предложил Сергей Пицу, уводя беседу от щекотливой темы. – Послезавтра предлагаю съездить к одному интересному испанскому художнику, я слышал, он пишет чудесные римские пейзажи, потом присоединимся к нашим, они хотят осматривать Ватикан, а к двум часам к нам с визитом собирается кардинал Рампол. Тот еще тип, но отказать было невозможно. Можем принять его втроем. Что скажешь?

– С удовольствием, – Павел был рад снова ощутить себя в центре вихря, закрученного Сергеем, который никогда не скучал и не сидел без дела.

Несмотря на первоначальное опасение Павла, три дня с братом промелькнули, как один миг.

IV

Великий Князь возвращался к Маме Лёле с легким сердцем. Хорошо, что они с Сергеем встретились. Павлу стало спокойнее. По крайней мере, брат, похоже, хотя бы не проклинал его. Не было в нем злости или ненависти. Не было и осуждения, он скорее жалел своего младшего брата. Значит, есть шанс, что в обозримом будущем все наладится. Наверняка и Государь, хоть и сердит, все же в глубине души переживает за несчастного дядюшку. Скоро пышная, но пустая пена публичного посрамления осядет, и его снова призовут ко двору.

В прекрасном расположении духа после встречи с братом и от того, что им, наконец, привезли из Санкт-Петербурга сына, Павел готовился к именинам Николая II, собираясь посетить богослужение по данному торжественному поводу в посольском храме. Камердинеру было приказано начистить генерал-адъютантский мундир. Однако накануне для Святого Николая Великому Князю доставили лично в руки пакет из посольства. Из него он узнал подробности своей отставки. Оказалось, что мундира ему не оставили. Через день принесли еще один пакет, в котором сообщалось о роспуске его двора и лишении его шефства в полках.

Пиц заперся у себя в кабинете и пропустил завтрак. Когда он не вышел к обеду, Ольга тихонько поскреблась в его дверь.

– Это уже самое настоящее самодурство! – заявил Пиц жене, только она переступила порог.

Лёля заметила его красные глаза.

– Какое он имеет право отнимать у меня шефство? Разве он мне его давал? Как смеет он касаться того, что было даровано мне моим отцом, Императором Александром II? Я это так не оставлю! Я напишу Владимиру! Они должны остановить этот произвол!

– Почему же Сергей не предупредил тебя об этом?

– Не знаю! Мы совсем уж подробно не обсуждали… Быть может, он не знал…

Павлу не стал помогать и Владимир, который какое-то время после отъезда младшего брата боялся попадаться племяннику на глаза. Он так яростно хлопотал о разводе Пистолькорсов, что теперь оказался одним из главных виновников произошедшего скандала. Он в свою очередь ругал Михен за то, что она втянула его в эту дурную авантюру. А ведь он знал, что этим все и закончится. Зачем только он позволил себя уговорить. К счастью, Сергей на него не обозлился, а даже, наоборот, делился своими чувствами, тем, как расстроен, бросая косые взгляды только на Михен.