Даниэль понимал – если Моше грохнет конструктора, что само по себе неплохо, большого скандала не избежать. Что ж, из любой ситуации всегда есть выход. Даниэль вздохнул и набрал российский номер.
Было сказано всего несколько слов: «Он сделал свой выбор и теперь действует автономно. Так что на ваше усмотрение».
Ева добралась домой. Когда она бывала в растрёпанных чувствах, ей нужны были тактильные ощущения, что-то в руках, что можно жамкать. Её это успокаивало. Любимый медведь часто оказывался крайним в таких ситуациях, однако выдерживал натиск. Но не в этот раз. Всё-таки ещё бабушкин подарок, и он обветшал. Все мы стареем.
Ева расхаживала по комнате, прижимая медведя к груди и перебирая пальцами его уши. И вот тут шов на его боку хрустнул и расползся. Из него посыпалась труха, и с ней выпал мешочек. Ева подняла его с пола и открыла. Там лежало старое фото и сложенный вчетверо листок, исколотый Евиными булавками. Ева взглянула на фото и замерла. Это было то же самое фото, что она видела у Саши, только состояние получше. «Рав Эттингер с супругой и детьми. 1900 г. Ателье М.Г. Гунера, Кишинёв».
Ева открыла письмо и начала читать.
Дорогая Евочка!
Когда и если ты прочтёшь это письмо, меня уже давно не будет на этом свете. Я хочу, чтоб ты знала о своём происхождении то, что мне пришлось в силу известных обстоятельств много лет скрывать. Может быть, к тому времени, когда ты вырастешь, времена изменятся и быть евреем больше не будет так опасно; впрочем, в этом я сильно сомневаюсь. Мне приходилось всю жизнь скрывать, чья я дочь и кто мои братья. Мой отец Беньямин был главным раввином Кишинёва, а моя мать Мириам, его жена, была правнучкой цадика… Мое еврейское имя – Ривка. У меня было 2 брата: Борух и Иосиф. Моя мама погибла ужасной смертью во время погрома 1903 г. Брат Борух ушёл в еврейское сопротивление, а Иосиф вместе с отцом избрали алию в Палестину. Но это я уже не застала, потому что приняла для себя решение отказаться от нашей веры и бежать как можно дальше, где меня никогда и никто не сможет найти. Я познакомилась с русским мелкопоместным дворянином Иваном Чернышовым. Он был вдовцом с шестью детьми и уже не первой молодости. Но я согласилась креститься и выйти за него, потому что кто ещё женится на выкрестке. Мой ужас был так велик, что этот брак казался мне единственным выходом из ситуации, я искала защиты. Я сменила имя на Розалию и начала новую жизнь.
Твой дед был хороший, добрый человек, но моим надеждам не суждено было оправдаться. Моего мужа и твоего деда Ивана казнила безбожная власть. И я осталась с двенадцатью детьми на руках, и из них половина были не мои. Но я всех вырастила, никто из них не умер! Так что у тебя теперь много двоюродных братьев и сестер. Ты моя любимая внучка. С детства я замечала, что у тебя есть Дар. Весь вопрос, как ты им распорядишься.
Тебе надо знать твои корни. Твое еврейское имя – Хава.
Целую тебя, храни тебя Господь.
Ева, поражённая, опустилась на пол.
Такой родной и совершенно живой голос бабушки звучал со страниц письма, будил детские воспоминания… Она думала, что годы, события и беды вытеснили его из памяти, но нет, всё как вчера. И огромная любовь наполнила Евины глаза жгучими слезами.
И одновременно головоломка в её голове сложилась. Значит, они с Сашей родственники. Ну да, его деда звали Борис. Значит – Борух. Троюродные.
Спустя минуту Еву зазнобило: она вспомнила рассказ Миши о его семье: дед Иосиф и прабабка Мириам. И сестра Иосифа – Ривка.
Какое-то время она пребывала в прострации. Потом обратилась к Богу: опять шутишь? Как-то очень захотелось понять, что́ он этим всем желает сказать, зачем свел её с троюродными братьями при таких странных обстоятельствах? По крайней мере теперь хоть становилось ясно, почему её так тянуло к этим мужчинам, и она не могла никого выбрать из них двоих. И это ощущение, что попала в водоворот, – вот оно про что.
Потом Еве стало страшно. Когда так близко и осязаемо соприкасаешься с Божьим промыслом или с Божьим юмором, так или иначе – с огромной Силой, которая по своему усмотрению вершит судьбами мира и твоей, и ты не знаешь, какая роль и участь тебе уготована, то как вынести это? Тут Ева вспомнила уроки Мириам и начала читать «Шма Израэль…»[21]. Она мысленно видела Мириам. Постепенно она успокоилась. Поняла, что проще довериться и положиться. Бог разговаривает с ней через события её жизни. Точно так же, как и с миллиардами других людей. И слово «случайность» не имеет права на существование. Мы просто не видим связей и корней. А все колёсики и механизмы идеально подогнаны друг к другу великим Мастером и служат Его замыслу.
Размышляя, она сама не заметила, как заснула. Во сне к ней явилась Мириам. Она улыбалась:
– Я здесь в последний раз. Теперь ты всё знаешь, и я могу отдохнуть. Ты соберёшь то, что было разбросано, а мне пора.
– Но Мириам, как же я могу собрать то, что не я разбросала? Что я должна сделать? И у меня нет таких сил. Не уходи, не оставляй меня!
– Моё время закончилось. А что́ делать, ты скоро поймёшь сама.
Кишинёв. 1903 год. Погром
Ребе Беньямин Эттингер, главный раввин Кишинёва, с женой Мириам и тремя детьми жил в маленьком одноэтажном домике, крытом черепицей, на пересечении Гостиной и Александровской. Б-г послал им двух сыновей и дочь. Старшему Боруху только что исполнилось 19, среднему Иосифу – 15, а Ривке – 14.
Когда стало понятно, что погрома не избежать, ребе Беньямин вместе со своим помощником Янкелем Гершковичем, адвокатом Кёнигшацом, владельцем двух галантерейных магазинов Вайнштейном и доктором Слуцким пошли к Кишинёвскому митрополиту Иакову с просьбой публично выступить против кровавого навета и успокоить волнения.
Но митрополит Иаков, хоть и был лицом духовным и кандидатом богословия, однако, по свидетельству хорошо знавших его, «характер имел тяжёлый и всегда интересовался, как выгоднее сдавать на хранение деньги». Да это бы и ладно, Б-г ему судья, но был он при этом антисемитом, верил в кровавый навет. Тогда вся делегация отправилась к губернатору фон Раабену с просьбой о помощи и защите. Фон Раабен их принял и заверил, что погрома не допустит.
Тем не менее многие состоятельные евреи покинули свои квартиры и сняли номера в городских гостиницах для себя и своих семей. Ребе Беньямин Эттингер также счёл за лучшее снять на пасхальные дни номер в одной из гостиниц, куда и перевёз Мириам и детей.
Проснувшись утром 7 апреля, ребе Беньямин обнаружил, что в постели он в одиночестве. Мириам не было ни в номере, ни в гостинице. Не было в номере и старшего сына Боруха. Зато нашлась записка, прочитав которую, Беньямин с ужасом понял, что худшие его опасения подтвердились. В ней говорилось:
«Отец, довольно нам подставлять, по словам пророка, спину под палки и щёку под пощёчины![22] Нам надлежит встать на защиту наших жизней и организовать самооборону, дабы наши ненавистники увидели, что мы – не стадо баранов на бойне и кто на наши жизни посягнёт, тому придётся рисковать и собственной. Я уверен, ты поймёшь и одобришь».
Ребе положено знать всё, что происходит в общине, и, конечно, Беньямин знал, что местное отделение Сионистского союза во главе с уполномоченным Бернштейном-Коганом пытается организовать самооборону. Молодёжь добывала из-под земли оружие, назначались квартиры под штаб обороны, и для ударных батальонов прокладывалась телефонная связь. Вот только то, что его старший сын Борух активно в этом участвует, стало для него новостью.
Но куда делась Мириам? Надо сказать, что Мириам не хотела пережидать погром в гостинице. Она была единственной дочерью известного хасидского ребби и правнучкой цадика. И выйти замуж могла только за раввина. А пока она не была замужем, отец, за неимением сына, передавал Знание ей. Вернее, он с детства позволял ей слушать у приоткрытой двери, когда занимался с учениками. И когда ей исполнилось 12, она не хуже, а может быть, даже и лучше многих его учеников разбиралась в тонкостях толкования священных текстов. Но самое главное, она, затаив дыхание, тихо сидела под дверью и на тайных занятиях, где отец её учил взрослых мужчин Каббале – эта мистическая часть иудаизма закрыта для всех, кроме женатых мужчин после 40 лет. Закрыта – потому что от высоты священных знаний может помутиться разум. А тут семья, дети – это очень заземляет. Отец, конечно, знал про шалости Мириам, но смотрел на них сквозь пальцы. Однажды он её проэкзаменовал и остался доволен.
Но всё-таки отец мечтал найти в лице зятя сына и преемника. И поэтому на свадьбу подарил ей священную каббалистическую рукопись – уникальную XVI века Книгу Творения – Сефер Йецира – драгоценную реликвию, передававшуюся в его семье из поколения в поколение. Ходили слухи, что это тот самый экземпляр, который принадлежал знаменитому каббалисту рабби Лёву Махаралю из Праги, тому самому, единственному, которому удалось оживить Голема для защиты еврейской общины, воспользовавшись знанием четырёхбуквенного непроизносимого имени Б-га, почерпнутого из этой книги.
Но Беньямин был приверженцем миснагедов, он учился в литовской иешиве, где считалось, что нет знания выше Талмуда. К тому времени, когда Мириам и Беньямин Ицхак встретились, вражда хасидов и миснагедов уже угасла, и ей не зазорно было выйти замуж за литвака[23]. Поэтому её отец и не препятствовал их браку.
