Елена Аркадьева – Лихие приключения вдовы со стажем (страница 3)

Из глубины подсознания всплыл образ той весны – трепетной, юной, всепоглощающей, когда мы с подругой приехали в Москву, полные студенческих грёз.

Но когда я провалила экзамен, практичная Тамарка неожиданно быстро нашла выход.

- Незачем тебе возвращаться в свою трущобу с вечно пьяным отчимом, - недвусмысленно посмотрела она на меня. – Тут одному немолодому профессору срочно требуется помощь. Он заядлый коллекционер, а его многочисленные экспозиции требуют очень тщательного ухода. Ко всему прочему, это должность помощницы по хозяйству с проживанием.

Понимая, что Тамарка в первую очередь пеклась о себе, а именно комнатенка, которую мы снимали, при таком раскладе переходила в личное её пользование, но все равно я была рада возможности остаться в Москве.

Так я познакомилась с Виленом Кузьмичом - сухопарым стариком с глазами, полными юношеского оптимизма.

Вместо инструкций он мне рассказывал историю искусств. А я не просто мыла полы, а завороженно слушала, открывая для себя совершенно новые грани познания. Через год наших задушевных бесед я поняла, что этот дом для меня стал моим новым миром.

А когда мне исполнилось восемнадцать, он неожиданно прямолинейно сказал:

- Я не могу, Екатерина, предложить вам молодость, но могу отдать всю свою жизнь без остатка, потому что люблю вас как соратницу, как хранительницу очага, как жену.

Это было не просто предложение руки и сердца, а очень значимый для меня поворот судьбы. Я согласилась, хотя понимала, что стала не только его женой, а частью его знаменитой коллекции…

Наша жизнь обрела неторопливый ритм. Мы окончательно перебрались в загородный дом, где Вилен Кузьмич продолжал свои лекции у камина, а я из благодарной ученицы постепенно превращалась в сведущего собеседника. Он начал советоваться со мной о новых приобретениях, и в его глазах я увидела не снисходительность учителя, а уважение коллеги.

Коллекция действительно стала нашей. Я уже не просто обмахивала фарфор от пыли, а знала про каждый сервиз: мейсенский с птицами, парижский с гирляндами, скромный гжельский кувшин, который муж особенно ценил за чистоту формы.

Иногда по вечерам, когда он дремал в кресле, я проходила по комнатам, касаясь пальцами рам и корешков книг, чувствуя странное родство с этими вещами. Мы все были здесь, в этом доме, вне времени, хранители и хранимое.

Посторонние, редкие гости – коллеги-искусствоведы, букинисты – называли меня теперь не иначе как Екатерина Владимировна, и в этом звучала не только формальность, но и признание моего места рядом с ним.

Он старел на моих глазах, и моя роль постепенно менялась. Из соратницы я стала опекуном, из ученицы – хранительницей не только коллекций, но и его самого. Его рассказы иногда путались, и я тихо поправляла даты или имена, а он смотрел на меня с благодарной улыбкой.

- Вы моя память, Катенька, - говорил муж, и это было для меня высшей наградой.

Он ушёл тихо, осенним утром, так же незаметно, как засыпал в своем кресле с книгой. Не было ни драмы, ни надрыва, только тишина, которую я впервые ощутила как физическую пустоту. Дом замер, и в его скрипах я больше не слышала привычных ответов. Не в силах переносить одиночество, я вернулась в городскую квартиру, которую Вилен Кузьмич не очень жаловал.

Так в 22 года я стала вдовой известного коллекционера, всё имущество которого, и движимое и недвижимое, перешло ко мне…

***

Вдруг мое внимание привлек непонятный шорох, доносившийся из дальней комнаты.

Стараясь как можно тише дышать, я замерла в дверном проёме, прижимаясь к косяку, и наблюдала, как толстые пальцы управляющего ловко отодвинули одну половицу, открывая некую секретную нишу. Оттуда он извлёк небольшой, туго перетянутый шпагатом сверток. Его лицо сейчас выражало явную жадную сосредоточенность. Он даже облизнул губы, торопливо суя свою находку в глубокий карман сюртука.

Всё встало на свои места. Недавнее мое решение об увольнении всей прислуги из-за недопустимого содержания особняка было, видимо, воспринято как сигнал к началу грабежа. И я предполагаю, что управляющий в этом деле далеко не исключение…

Я бесшумно отступила в темноту коридора, чувствуя, как холодная ясность затмевает первоначальную нерешительность. Остановить это в одиночку я была не в силах. Нужна власть или полиция…

Но мысль о том, чтобы разыскивать в незнакомом городе полицейский участок и там, запинаясь, объяснять всё какому-нибудь равнодушному приставу, вызывала лишь отчаяние.

И тогда, словно в ответ на мои мольбы, из самой глубины памяти, не моей, а той, что осталась в этом теле, всплыло четкое и яркое воспоминание - полковник Ричард Брен. Его седые, похожие на щетку усы, смеющиеся глаза и голос, говоривший отцу моей подопечной: «Любая беда, господин Милтон, - вы сразу ко мне». Он служил в жандармском управлении и пользовался репутацией человека неподкупного и решительного.

Эта мысль стала спасением. Я почти вбежала в рабочий кабинет покойного мужа «прозрачной леди», где недавно была с аналогичным обходом, и села писать записку, которую решила передать с мальчишкой посыльным. Ирвин – вновь дала мне подсказку чужая память.

«Многоуважаемый господин Брен!

Дочь вашего старого друга, господина Милтона, осмеливается побеспокоить вас по делу крайней важности и спешности…»

Я описала все во всех подробностях: увольнение слуг, увиденную сцену с тайником, свои опасения за сохранность дома и попросила, если это возможно, прислать надежных людей.

Найдя Ирвина практически за порогом дома, отправила парнишку с этим письмом в местную жандармерию, очень надеясь на положительный исход дела.

Прошло не более часа, как в передней раздался энергичный звонок. Лично отворив дверь, я увидела на пороге невысокого коренастого господина в штатском, но с прямой выправкой военного. За его спиной маячили две фигуры в жандармской форме.

Замечательные седые усы, щеткой торчавшие вверх, и острый профессиональный взгляд были устремлены на мою персону.

- Катрин?! – произнес он негромко, и в этом голосе прозвучала и вопросительная нотка, и что-то отеческое. – Получил твое письмо и сразу к тебе…

Глава 5.

Моя проявленная инициатива возымела успех.

Первым к порогу со своим багажом направился управляющий. У него был такой вид, будто его не уволили сегодня за профессиональную небрежность, а он собрался в отпуск по собственному желанию.

Но затем наступил черед жандарма, который спокойно предложил ему открыть саквояж. На лице бывшего работника напыщенное спокойствие сменилось сначала недоумением, а затем тревогой, которая быстро переросла в панику.

Я наблюдала, как полицейский с непроницаемым взглядом открыл сумку управляющего и методично стал осматривать содержимое. Сначала бумаги, одежда, а затем - пачка банкнот, толстая и плотная…

Пересчитав их быстро, без эмоций, служака произнес ровным голосом:

- Здесь сумма, примерно вдвое превышающая ваше годовое жалованье согласно вашим же документам. У вас есть что сказать по этому поводу?

Лицо мужчины стало белым, как бумага. Он пытался что-то объяснить, но слова превращались в бессвязное бормотание.

Это не были просто «найденные деньги», это был факт, доказывающий его скрытую, подлую неблагодарность.

Затем горничная, в багаже которой нашлась небольшая шкатулка со старинными украшениями, явно не по карману этой нахальной особе.

Но самое интересное происходило в комнате кухарки и её помощницы, куда отправился второй жандарм для проверки сборов уволенной прислуги. Их багаж оказался не просто одеждой и мелочами. Это был целый склад, который они были не в состоянии вынести за один раз.

Фамильное столовое серебро, продовольственные запасы: мука, сахар, масло, соленья и многое другое – всё было тщательно упаковано, как для продажи…

Полицейский оценил всё взглядом опытного человека.

- Хватит как минимум на полгода для целой семьи…

Эта «дружная компания» нерадивых слуг изо дня в день создавала себе резерв, грабя этот дом, с особым цинизмом предавая свою хозяйку.

И когда все изъятые вещи – деньги, драгоценности, серебро, продукты - лежали на виду как прямые улики их преступлений, в комнате наступила гробовая тишина.

- Что ж, господа, - пропела я сладким голоском. – Вы избавили меня от мук совести, которые до недавнего времени не давали мне покоя, что я выставила вас на улицу. Теперь вам на несколько лет вперед будет предоставлено государственное жилье с бесплатным питанием…

***

Когда жандармы увели преступников в полицейский участок, мы с полковником остались в гостиной одни.

- Говорил я вашему батюшке, Катрин, что этот дом проклят. А он, старый дуралей, ещё определил этот особняк вам в приданое?!

- Расскажите мне эту историю, - живо заинтересовалась я новой информацией, понимая, что память подопечной может просто умолчать этот факт.

Ричард покряхтел, удобнее устраиваясь в кресле, и начал свой рассказ:

-Твой отец, Дуглас Милтон, был отчаянным игроком, всегда верившим в особый фарт. В ту Ночь Всех Святых он оказался за карточным столом с самим герцогом Лэмбери, который поставил на кон этот особняк. А твой родитель поставил всё, что у него было, и даже то, чего у него не было.

Про этот дом в городе давно ходили нехорошие слухи. Шептались, что из этих стен по ночам доносятся не то стоны, не то скрипы, словно само здание дышит и живет своей жизнью. И тени…