Елена Аркадьева – Лихие приключения вдовы со стажем (страница 10)
В этот момент я почувствовала, что моя злость придала мне решительность и холодную собранность. Его самодовольство стало для меня лучшим стимулом. Я медленно подошла к своему столу и, достав из ридикюля папку с аккуратно переписанными выдержками из местного законодательства, села на предложенный стул.
Пыльный луч лег на мои бумаги, и я гордо подняла голову, бесстрашно встречая недоброжелательный взгляд судьи. Пусть этот старик в дурном парике хмурится, пусть толпа глумливо шепчется за моей спиной, пусть пасынок празднует победу, которой ещё нет…
Я пришла сюда доказать своё право на особняк – приданое «прозрачной леди»!
- Итак, маркиза Катрин де Ланжерон, - устав перебирать свои пожелтевшие листки, судья поднял на меня свои мутные, уставшие глаза. – Поступил иск от господина Олафа де Ланжерона на право наследования имущества своего покойного отца, который ссылается на дополнительное соглашение к брачному контракту между вами, мадам, и вашим усопшим мужем. Обращаем ваше внимание и требуем объяснений, почему вы так пренебрежительно отнеслись к документу, подписанному собственноручно?
- К чему именно, ваша честь, по-вашему, я отнеслась пренебрежительно? – уточнила я у судьи.
- Пункт седьмой: полный год после кончины супруга вы были обязаны соблюдать строжайший траур. И, что существенно, - он сделал паузу, желая подчеркнуть весомость сказанного, - не допускать даже намёка на возможное прелюбодеяние. Ваши действия, как нам стало известно, этому явно противоречат. Что вы на это скажете?
Толпа загудела. Я почувствовала, как взгляд пасынка впился в мое лицо, предвкушая женское смущение, ожидая, что я сейчас начну оправдываться или даже покраснею…
Я медленно поднялась со стула, не для того чтобы пуститься в объяснения, а для того, чтобы говорить на равных. Голос мой звучал четко и спокойно, словно резал тишину в этом душном зале.
- Ваша честь, я не пренебрегала этим документом. Траур я соблюдаю: достойным поведением и отказом от светской жизни. Что же до остального… - я сделала небольшую паузу. – Вы употребили слово «намёк». Прошу суд разъяснить, как именно в юридическом контексте следует трактовать это понятие. Что есть «намёк» на прелюбодеяние? Слух? Чужое предположение? Или же для его констатации требуются факты? С моей стороны нарушения не было: ни намека, ни действия. И я вправе знать, в чём конкретно меня обвиняют?
Судья, явно не ожидавший такого прямого и встречного вопроса, в недоумении замер. Он растерянно моргнул, его пальцы забегали по бумагам, словно ища подсказки. Возможно, привыкший к слезам и смущению, а не к требованию юридических дефиниций, его профессиональный авторитет дал трещину.
- Э… Ну, это… Под «намёком», разумеется, подразумевается поведение дающее повод… - он запнулся, не в силах сформулировать свои мысли.
В эту секунду, как хищник, учуявший слабину, поднялся адвокат моего пасынка - невысокий, вертлявый человек с острым лицом.
- Если суд позволит, - его голос зазвучал самоуверенно и нахально, - мы можем избавить Его честь от необходимости изысканий. У нас не просто «намёки», у нас есть доказательства!
Он обвёл зал торжествующим взглядом, давая своим словам достичь каждого уголка. Я увидела, как Олаф наклонился вперед с горящими, от предчувствия моего «разоблачения», глазами.
- Мы готовы предоставить суду свидетелей, - продолжал адвокат, выделяя каждое слово. – Людей почтенных, которые готовы под присягой показать, что молодая вдова не теряла времени даром, пребывая в скорби и уединении, и в стенах особняка принимала мужчин. Любовников! Мы назовём имена, даты, обстоятельства. Так что вопрос, Ваша честь, стоит не о «намёках», а о конкретных, вопиющих фактах нарушения брачного договора.
Удар был нанесён. Толпа ахнула, затем взорвалась гулким перешептыванием. Судья, воспользовавшись моментом, чтобы собраться, снова нахмурился, но теперь уже с видом человека, получившего весомый козырь.
Я же, стоя перед этим шквалом лжи и злорадства, лишь сильнее сжала пальцы на краю стола. Самое «интересное» только начиналось…
Глава 14
Громкий стук молотка призвал присутствующих к тишине. Все взгляды устремились в мою сторону, ожидая последующей реакции. Даже судья придвинулся к краю стола, его дряблое лицо вызывало обывательское любопытство.
И вот появился первый «свидетель» - молодой человек, представленный суду как учитель италийского языка, Анри Леклер. На вид – приятный, но какой-то безликий: черты лица мягкие, расплывчатые. Держался нервозно, старательно избегая моего взгляда. Он поклялся перед собравшимися говорить истинную правду и своим тонким, немного дрожащим голоском начал рассказ, который, должно быть, репетировал не один раз.
Этот субъект сообщил, что давал мне уроки и я, пользуясь уединением и положением вдовы, соблазнила его, а затем продолжила наши встречи на регулярной основе. Его повествование было гладким, но без деталей, словно пересказ плохой мелодрамы. Каждое слово падало в звенящую тишину, подпитывая торжествующую усмешку на лице Олафа.
«Вот оно! – читала я в его взгляде. – Начало конца!»
Когда Леклер закончил, наступила пауза. Адвокат пасынка с напыщенным видом кивнул судье, дескать, вопросов больше нет. Это был подлый удар моих оппонентов, и они, видимо, посчитали его сокрушительным.
Именно тогда я поднялась. Не спеша. Не оправдываясь. Просто встала из-за стола, и мое движение было таким спокойным и властным, что шёпот в зале на мгновение затих.
- Ваша честь, - мой голос прозвучал негромко, но отчеканил каждый слог. – У меня есть несколько вопросов к свидетелю.
Не дожидаясь формального разрешения, я повернулась к Леклеру. Но заговорила с ним на италийском, что вовремя подсказала мне память «прозрачной леди». Слова полились мелодичным потоком – текучим, полным округлых гласных и ясных, уверенных интонаций.
Эффект был мгновенный. Леклер замер. Его, в сущности, приятное лицо исказилось полной растерянностью. Он покраснел, потом побледнел. Его глаза забегали, губы беспомощно задвигались, но не издали ни звука. Мой «любовник» не просто не знал, что ответить, - он не понял ни слова.
Я выдержала паузу, дав всем в зале вдоволь насмотреться на его немую пантомиму. Затем медленно обвела взглядом собравшихся любопытствующих граждан.
- Здесь, в этой комнате, - заговорила я вновь на местном наречии, - наверняка найдется хоть один человек, знакомый с италийским языком, уроки которого я действительно брала, но в далёком детстве. Кто может озвучить суду, о чем я только что спросила этого господина?
С минуту никто не шелохнулся. Затем с третьей скамьи поднялся пожилой мужчина представительного вида, в добротном, хоть и неброском костюме.
- С позволения суда, - сказал он спокойно. – Мадам спросила этого молодого человека, в какой комнате проходили их занятия, какого цвета были там шторы и какая картина висела на стене.
В зале пронесся новый, на этот раз изумленный, гул. Судья уставился на Леклера, который, казалось, был готов провалиться сквозь доски грязного, затоптанного пола.
Я снова обратилась к судье, и в моем голосе звучала уже не просьба, а констатация факта.
- Человек, представленный суду как мой учитель италийского языка, не понял трёх простейших вопросов, заданных на этом языке. Он не смог ответить ни на один из них. Остается признать очевидное: господин Леклер либо никогда не был моим учителем, либо… - я бросила ледяной взгляд на багровеющее лицо Олафа и его побледневшего адвоката, - является лжесвидетелем, нанятым для клеветы. В любом случае его показания не могут иметь ни малейшего веса.
Образ «надежного» свидетеля обвинения рассыпался в пыль, и в этой пыли, медленно оседающей в луче из зарешеченного окна, я заметила первые трещинки в уверенности моих противников.
***
По просьбе адвоката Олафа продолжение судебного слушания было перенесено на завтра.
Что ж, значит, эта трагикомедия может превратиться в многосерийный фильм, а этого мне не очень хотелось. Хотя…
Пока я в теле молодой вдовы отстаиваю её наследство, то, по крайней мере, чувствую себя живой и работоспособной. Кто знает, что меня может ожидать на Небесах?
Наконец, выйдя в коридор из душной залы, прямо у себя за спиной, сквозь общий гул голосов до меня донеслись слова некоего господина. Мужской баритон насмешливым тоном недвусмысленно произнёс:
- Прожженная вдовушка! Смотри, как гнёт свою линию…
Мир враз поплыл, фраза «прожженная вдовушка» потянула за собой цепь воспоминаний, которую я со всей тщательностью пыталась замуровать в своей памяти.
Я вновь мысленно оказалась на грязном полу какого-то старого дома. В носу стояла вонь от сырой штукатурки, махорки и копченой колбасы. Я прикована к ржавой батарее с пыльным мешком на голове.
- Прожженная вдовушка, - усмехнулся один из стороживших меня громил. – Молчит, не рыпается. В самый раз слезы лить по своему муженьку, а её словно ничем не пронять…
Яков Левин, успешный адвокат, кому-то перешёл дорогу…
Сначала взяли меня, чтобы держать его в узде. Но муж не пошёл на уступки. Его клиентура – криминальные авторитеты, «братки», жила по своим мерилам, нередко решая проблемы вне закона. Видимо, он кого-то переиграл или просто стал слишком осведомленным.