Елена Арифуллина – Взгляд сквозь пальцы (страница 19)
Стоп. Я не читала «Сунь-Цзы», только слышала об этом трактате. Кто вложил мне в голову эти мысли? Кицунэ, конечно. Блестяще образованный попался мне оборотень. Или я ему попалась? Что бы там ни было, сейчас наши цели совпадают. Я хочу остаться в живых, ему нужно сохранить шанс на перевоплощение. Мы на одной стороне фронта – к счастью.
– Макс, домой!
Я подкрепила команду рывком поводка, и Макс угрюмо повернул к подъезду. Напрочь игнорируя меня, он простоял в коридоре, пока его не позвала из кухни Дашка.
Доктор Вернер, на выход. В сумке пистолет, скотч и пластиковый пакет. Мобильник, ключи, хирургические перчатки, немного денег – по карманам ветровки. ПИН-код карточки забит у Дашки в телефоне, выучен наизусть – с обязательством никому никогда – никогда, никому! – его не сообщать. Наверное, стоит написать завещание, если вернусь живой. Вот только завещать нечего – кроме почти призрачных прав на деньги, вложенные в непостроенный дом.
Со двора я посмотрела на окно нашей кухни. Занавеска в красно-белую клетку пропускает свет, но больше ничего не видно. Там, за занавеской, все, кого я люблю, – кроме Генки.
«Мы тебя достанем, сука! И тебя, и щенков твоих!» – сказал рыжий. Наверное, он никогда не пробовал отнимать у суки щенков. Пока я жива, с Катькой и Дашкой не случится ничего плохого.
Я ушла, не оглядываясь. И на первом же перекрестке за мной увязался потрепанный грязно-рыжий пес.
Вся набережная от городского пляжа к парку была заставлена торговыми палатками. У памятника десантникам с бетонной эстрады мэр заливался соловьем о «бесценной родной земле, щедрой и прекрасной, омываемой морем». Слушать дальше я не смогла: затошнило, будто съела натощак банку меда. На мой взгляд, мэру был необходим другой спичрайтер, но кого интересовало мое мнение… Рядом с ним стояла вся городская верхушка: торжественно-постные лица, дорогие пиджаки… А вот и наш Пахан в белом льняном костюме. Голубая рубашка подсвечивает благородную седину – вкус у него есть, ничего не попишешь.
Лавируя в толпе, я вспоминала: что мне известно о нем? Неплохой когда-то хирург, оказавшийся сметливым администратором, грамотно рассчитывающим на много ходов вперед. Новый корпус больницы был построен пять лет тому назад, на открытие приезжал губернатор. Фотография в кабинете: красотка с ножницами на подносике, профессионально лучащиеся улыбкой мэр и губернатор – и он, в белом халате, на фоне красной ленточки. Тот же снимок, но с другим ракурсом – на первой странице местной газеты. Он же, но в меньшем размере – на третьей странице «Известий». Правда, треть палат платные, ну, это дело житейское. Потом благотворительный фонд для детей-инвалидов – «Милосердие», что ли? Лицо фонда – знаменитая теннисистка, увезенная отсюда в дошкольном возрасте. Потом много еще чего: в России по-прежнему все тайна и ничего не секрет. А потом дом-призрак, похоронивший нашу мечту о своей крыше над головой. Нашу и многих других – да, и Татьяны-моряны, отсюда она и шагнула вниз, обмотанная цепью. Как там она передавала его слова: «Будешь вякать – тебя и не найдет никто».
А вот я нашла.
Я вспомнила ЭТО и почувствовала, как желудок подступает к горлу. Пришлось купить маленькую бутылку минералки в ближайшем киоске – по цене полторашки, ради праздника.
Праздник кипел вокруг – закрытие сезона, День урожая, время подводить баланс, подсчитывать доходы. Все, кто обслуживал отдыхающих, сдавал им жилье, продавал всякую нужную и ненужную дрянь, – все толкались вокруг, покупали у таких же, как они, мороженое и сахарную вату по тройной цене, пели караоке, узнавали, как дела у приятелей и родни. Конец путины…
Я чувствовала себя совершенно чужой и одинокой в этой толпе. Одни люди приезжают сюда отдыхать и тратить деньги. Другие, местные, на них зарабатывают. Я не относилась ни к тем, ни к другим. Праздновать мне тоже было нечего. А сейчас я стала живцом, на который клюнет добыча.
Они должны быть здесь. Рыжий «вел» меня чуть ли не от самого дома, особенно и не скрываясь. Потом отстал – может, передал другому? Или начал лучше маскироваться?
Порой на глаза попадались бродячие собаки, но они, кажется, были просто собаками, такими же довольными и расслабленными, как и люди, щедро делящиеся жестким шашлыком и недоеденными пирожками в обмен на пару благодарных взмахов хвоста. Ешь, дорогой, сегодня праздник!
Темнота начинается в полуметре от фонарей, окаймляющих набережную, сразу же за подстриженными кустами самшита. От собачьего нюха не спрячешься. А если он соединен под собачьей шкурой с человеческим разумом? Оборотни где-то рядом. Я их не вижу, но мне этого и не надо – пока. Главное, чтобы они видели меня.
Я прослонялась в толпе почти три часа, старясь поменьше ходить и подольше сидеть на скамейках – с пончиком, сахарной ватой, мороженым. Нужно было сэкономить силы и протянуть время ближе к полуночи – началу фейерверка. Нарастало чувство, что из темноты смотрят на меня цепкие глаза, кто-то, экономно не делая лишних движений, перемещается вслед за мной.
Собаке не нужно меня видеть, чтобы следовать за мной по пятам. Но кто сейчас против меня – люди или собаки? Или они разделились на группы: одна на двух ногах, другая на четырех?
Где они? Кто они? Этот плотный мужик в несвежей майке, с полторашкой пива и пакетом сушеных кальмаров? Этот смуглый парень, поигрывающий бицепсами с татуировкой – кельтскими браслетами? Та невзрачная толстуха, безостановочно трещащая по мобильнику? Или сладко раскинувшийся под скамейкой уличный пес непонятной масти?
Я с трудом удерживалась, чтобы не смотреть вокруг сквозь пальцы. Оборотни не должны заподозрить, что я не просто шатаюсь в праздничной толпе, глазея по сторонам. Что я не жертва, а живец, который готов стать охотником.
С моря тянуло сырой прохладой, все сильнее хотелось домой, в тепло, к сонному дыханию Катьки и Дашки за стеной, закипающему чайнику, горячей ванне.
«Мы тебя достанем, сука! И тебя, и щенков твоих!» – так, кажется, сказал рыжий?
Я доверху застегнула ветровку и вновь ощутила тяжесть пистолета в сумке. Готовность тридцать минут. Пора есть шоколад.
Не чувствуя вкуса, я методично расправилась с плиткой горького шоколада, купила в ближайшем ларьке банку энергетика и стала потягивать его, стоя у парапета набережной. Мимо прошла компания подростков, галдящих на таком компьютерном новоязе, что я не понимала ни слова, потом пара средних лет – мужчина поддерживает женщину под руку, а она бережно несет живот, на котором не сходится куртка… Меня накрыло воспоминанием: Генка выгуливает меня – и Дашку в моем животе – по набережной Енисея, гордый и довольный, вот так же держа меня под руку.
– До того дерева и назад. Ты не устала?
– Нет!
– А то смотри у меня… Дышишь, как паровоз.
– Скоро живот опустится, легче будет. А пока диафрагму подпирает, никуда не денешься.
– Интересно, как это…
– Тебе это не грозит!
Что мы тогда так расхохотались? Наверное, от молодости, от счастья быть вместе. От предвкушения чего-то нового и легкого страха перед ним. Но мы были вместе и знали, что справимся.
Мы с Генкой и сейчас вместе – где бы он ни был, что бы с ним ни было. Мы справимся, он там, а я здесь.
Я смяла пустую банку, бросила ее в переполненную урну и направилась к кабинке биотуалета, выбрав ту, куда стояла очередь подлиннее, – благо она была ближе. Постояла пару минут, демонстративно переминаясь с ноги на ногу, и решительно направилась к темнеющему совсем рядом парку. Кто-то хихикнул мне вслед.
Парк был густой, старый и неухоженный. Пахло морем, солью, сыростью. Фонари горели по одному-два на аллею – лучше бы их вообще не было… Я определенно стала неплохо видеть в темноте, но к перепадам освещения зрение адаптировалось дольше. Ускоряя и ускоряя шаг, прошла до второго поворота налево, прижав локтем сумку. В конце аллеи стоит допотопная летняя эстрада-«ракушка». Когда побегу, стая бросится следом, теряя человеческий разум, заменяя его звериным желанием догнать и растерзать. Там, у самой эстрады, горит фонарь, я их увижу из темноты, а меня им сразу не разглядеть в глубине этого дощатого сарая. Пора…
Боковым зрением я увидела мелькнувшую в кустах серую тень, неожиданно для себя придушенно взвизгнула и бросилась бежать. Из кустов выскочили и кинулись наперерез две кошки, сзади донесся и тут же смолк возбужденный лай. Конечно, они давно взяли мой след, а погоня должна отключить у человека в собачьем теле способность думать. Если не добегу туда раньше них, мне каюк – значит, я обязана добежать! Сердце колотилось где-то в горле, в боку нарастала режущая боль, но я наддала еще, через две ступеньки взлетела на помост эстрады, пронеслась по скрипучим доскам и прижалась спиной к щелястой стенке. Натянув перчатки, достала из сумочки пистолет, сняла с предохранителя, обхватила рукоятку обеими руками – левой снизу, под магазин, как учили, – и стала ждать.
Я еще не успела отдышаться, а они уже вылетели из-за поворота – трое крупных разномастных дворняг. Атаку вел могучий серо-желтый метис овчарки, за ним кто-то тупомордый, мощный, непонятной масти, рыжий был замыкающим. Они не лаяли, и это делало ситуацию еще страшнее: молчаливо-остервенелая устремленность у собак… Но ведь они и не были собаками.