Елена Арифуллина – Взгляд сквозь пальцы (страница 18)
– А ты не боишься, что из-за этого мы не доживем?
– Не боюсь. Я же тебе говорю: это разменная монета. Только проще этих подремонтировать, пока смена подрастет. Вот тем, кто пластику одному местному дону Корлеоне сделал, – им стоит бояться. А эти все равно скоро от ширева перемрут. Не делай большие глаза, лучше подумай, как мне их вести после операции. Детокс, что ли, параллельно проводить – так почки могут не выдержать. Подумай, ладно? Ты же у меня умница.
– А ты гнусный льстец.
– Да, но ты-то все равно умница. Посмотришь, ладно? Я пошел, машина уже выехала. Когда вернусь – не знаю, если что – ложитесь без меня.
Те трое выжили, и Генкино положение укрепилось. Уложив Дашку спать, мы вполголоса обсуждали дальнейший план действий.
– Нужно срочно искать путевого анестезиолога. Олегу из травматологии я говорил, без подробностей, он сказал, что подумает.
– И лаборанта. Возможность делать рентген с описанием – пусть хоть в БСМП.
– Хотя бы двух постовых медсестер…
– Вот ты и завотделением.
– Не обязательно. Просто все должно быть ам шнюрхен.
– Лучше даст ист фантастиш…
– Сейчас…
Шутки шутками, но где-то на окраине в небольшом домике за двухметровым забором постепенно сложилось нормальное хирургическое отделение – пусть работающее по непредсказуемому графику и всего на пять коек. Генка называл его виварием, но снабжение там было безукоризненное: медикаменты, расходные материалы, оборудование – разве что без рентгеновского аппарата. Но рентгенологи в БСМП тоже хотели есть, а есть, как всегда, на ставку было нечего, на полторы – некогда. Да и те гроши платили раз в несколько месяцев. В своем кругу всегда точно известно, кто чего стоит, и Генка знал, где найти лучших. Ну, а про то, что нужно помалкивать, нам, потомкам ссыльнопоселенцев, напоминать не приходилось.
Хуже всего была непредсказуемость. Простояв у стола вечер и ночь, Генка выдерживал вслед за тем операционные дни только за счет своей двужильности. Хорошо еще, что это случалось нечасто. А второго хирурга он так и не нашел – может, и не искал.
Сюрпризы продолжались. Когда после очередного визита в домик на окраине Генка выложил на кухонный стол пистолет, я в очередной раз потеряла дар речи.
– Что это?
– «Макаров». Сказали, что чистый.
– Откуда?
– Все оттуда же.
– Ты соображаешь, что делаешь?
– Да. И давай не будем разговаривать в таком тоне. Оль, я вижу больше, чем ты, не обижайся. Иногда кажется, что работаю в прифронтовом госпитале. Колотые, резаные, стреляные – и это обычная хирургия в городской больнице. Глеб в травме работает, у них вообще помесь Бурденко со Склифом. Так что я не стал отказываться, когда ствол предложили, да еще даром.
– Твои бандюки?
– Мои пациенты.
– Здравствуйте, доктор Гааз!
– Оль, давай не будем ссориться. На эту тему уже разговаривали. А ствол – я просто хочу, чтобы мы пережили это время, и все. Я устал за тебя бояться. Вспомни этого, последнего – ну, что в бред-то тебя включил.
Я как наяву увидела могучего, словно Илья Муромец, мужика в разгромленной квартире, и по спине пробежал холодок.
– Ты что, хочешь, чтобы я ходила с пистолетом в кармане?
– Нет, хочу, чтобы ты умела с ним обращаться.
– А ты?
– И я. Нас научат. И предлагаю закрыть эту тему. Дай какую-нибудь коробку под него. Потом сделаю тайник.
Я покопалась в шкафчике и достала жестяную коробку из-под печенья. Расписанная яркими клубничинами, она настолько не сочеталась с вороненым металлом пистолета, что поневоле делалось смешно. Да и «все это было бы смешно, когда бы не было так грустно». Я подошла к мужу сзади и обняла его за плечи.
– Давай мириться.
– А я и не ссорился, – он обнял меня и прижал к себе. – Потом позвонят, скажут, где тренироваться.
Так я познакомилась с Толиком. Крепкий парень с невыразительным лицом, одетый в спортивный костюм, пуховик и шапочку-петушок, явно вырос на рабочей окраине, а завершил образование в ПТУ и армии. Чем он занимался сейчас, я старалась не думать. Просто приходила в школьный тир к назначенному времени и выполняла инструкции.
– Смотри, показываю. Сняла с предохранителя, навела на цель, нажала на спуск – вот так – выстрелила, перевела на другую цель – выстрелила, на третью – выстрелила. На цель направляй не рукой, а всем корпусом. И так полчаса без остановки. Завтра покажешь, что получилось.
Ничего не получилось. Уже через пять минут заболел сустав, стало невыносимо трудно фиксировать внимание на приколотой к стене открытке-мишени. Назавтра Толик сразу понял, что я не выполнила задания. Постучал мне по лбу пальцем и сказал:
– Дура! Зачем тогда тебе ствол, если ты из него и выстрелить не сможешь, а выстрелишь – не попадешь. Смотри, еще раз не сделаешь так, как говорю, больше учить не буду. Сказано – делай полчаса, значит, делай полчаса.
Так он гонял меня неделю, скупо хвалил и часто придирался. Потом, когда я научилась быстро доставать ствол, снимать с предохранителя, передергивать затвор и целиться, разрешил стрелять, командуя: «Лежа! Сидя! Стоя!» И когда я стала укладывать в мишень весь магазин из любого положения, объявил, что занятия закончены.
– Только дома разбирай-собирай, доставай, целься – все, как здесь. А можно спросить?
– Можно.
– С чего легче слезть, с герыча или с водки?
– Пожалуй, с водки. Только нужно ее чем-то заменить.
– Чем?
– Кому что интересно. Спортом, хобби. А лучше всего работой и любовью.
Он хмыкнул.
– Легко сказать… Ну, спасибо. И вот что. Запомни: оружие – для того чтобы убивать. Если не готова убить, не доставай его или вообще не носи, пусть дома лежит, душу греет. А если готова, то, может, и стрелять не придется – сами убегут. Ну давай, чтоб тебе реально не пришлось пострелять. Удачи.
– И тебе удачи. Спасибо за науку.
Я достала пистолет из книги, взвесила его на ладони, вспоминая забытое ощущение опасной тяжести в руке. Выщелкнула магазин, сняла затвор и заглянула в ствол. Чистый, только в пыли немного. Но все равно, как говорил Толик – оружие любит ласку, чистку и смазку. Почищу потом, а сейчас – восстанавливать навык. И, как когда-то, повернулась корпусом на цель, навела, удержала мушку, сделала неглубокий вдох, на секунду задержала дыхание, последней фалангой указательного пальца мягко нажала на спусковой крючок. Переводим на следующую цель – и по новой… Полчаса тренировки. Надела хирургические перчатки, разобрала и протерла пистолет со всех сторон. Протерла по одному патроны, снарядила оба магазина. Дослала патрон, вынула магазин и добавила в него еще один патрон. Поставила на предохранитель и положила «макарова» в сумку. Попробовала быстро открыть ее и достать ствол на ощупь. Не получается, под руку лезет всякая мелочь. Зеркальце, щетка, кошелек, три шариковые ручки, носовой платок, влажные салфетки, ключи, шоколадка, мобильник… Все долой. Мобильник, деньги, ключи – по карманам. Сумку – на плечо, пистолет рукоятью вверх, затыльником вперед. А теперь еще раз, и еще, и еще – пока пистолет не стал уверенно возникать в руке. Тело оказалось умнее меня, навыки вспоминались неожиданно быстро.
Так, с пистолетом в сумке, я и отправилась забирать Катьку из садика. По дороге позвонила Дашке и велела идти домой сразу после школы.
– Ма-а-ам! А тренировка?
– Пропустишь один раз. Давай галопом, никуда не заходи. Дома все объясню.
Пока дочь не вернулась домой, я не находила себе места. И, едва она пришла, сразу выложила карты на стол.
– Слушай и не перебивай. Завтра никто никуда не идет и вообще из дома не выходит. Меня включили в бред – помнишь, как тогда?
Зрачки у Дашки расширились, она медленно кивнула.
– Пока его не найдут и не… изолируют, у нас осадное положение. Твоя задача – занять Катьку, чтобы она не напугалась и ни о чем не подозревала. Испеките печенье, нарежьте теми формочками, которые на Новый год достаем. Придумай что-нибудь еще. Макса я выведу. За мной могут приехать в любой момент, когда – не знаю. Я тоже не выхожу без крайней необходимости. Если уйду или уеду, то позвоню. Все понятно?
– Мам, а он очень опасный?
– Очень. Его ищут, но пока не нашли. Макс, гулять!
Любая собака предпочитает гулять без поводка, и Макс обиженно трусил рядом. Но я не собиралась отстегивать карабин на ошейнике. Еще не хватало гоняться за черной таксой в густеющих сумерках. А слушается меня он все хуже и хуже.
Думай, думай, только это может тебе помочь… Что говорил Гурген, покойный – да нет, убитый тобой Гурген?
«В стае перестаешь думать, делаешься ее частью. Даже если не хотел перекидываться, это само получается. А у стаи одно стремление: догнать и разорвать, особенно если кто-то убегает…»
Люди опаснее собак, так пусть они станут собаками. Стая бросается за бегущей жертвой, и человеческий разум отключается, в стае перестаешь думать, – говорил Гурген. Он не успел или не захотел сказать мне больше, значит, надо выжать все из имеющегося. Учуяв бегущую жертву, оборотень, помимо своего желания, перекидывается в зверя и бежит, покуда ее не догонит… и не разорвет. Когда я побегу, те, кто «ведет» меня в темноте, бросятся следом – и у меня появится шанс. Оборотень в человеческом теле помнит о сожженном Гургене. В собачьем теле стая не даст ему использовать человеческий разум и память. Если оборотни будут нападать поодиночке, страхуя один другого, мне конец, не надо себя обманывать. Значит, надо сделать так, чтобы они напали стаей и чтобы вокруг не было людей. И делать это надо немедленно, пока можно перехватить инициативу. Защищаясь, войны не выиграть. Что говорит стратагема одиннадцатая – «Пожертвовать сливой, чтобы спасти персик»? Побеждает тот, кто использует свои сильные стороны против слабостей противника.