Елена Афанасьева – Знак змеи (страница 22)
– Она и Киму мозги вкручивала, через наш факс письма присылала, Элька к вам домой их отвозила.
– А что за письма?
– Не мое дело. У Эльки спроси. Это она свой носик в чужие записки любит засунуть, цависимис[12]! Ничего от нее не скроешь! Может, эта бестия Кима в Эмираты звала.
– Слушай, я ведь эту мою последовательницу совсем не знаю, даже не видела ее ни разу. Что она собой представляет?
– Телка-метелка. Но с амбициями. Рыжая копна на мешке амбиций.
Рыжая копна… Что-то недавно мелькавшее. Какое-то незафиксированное ощущение. Рыжая копна на мешке амбиций. Ашот действительно стал философом.
– Чем сауну топить, во дворик бы вышла. Температура на улице примерно та же! – из кондиционированного пространства дома я втиснулась в сауну, где на верхней полке под аромат шалфея и эвкалипта млела раскрасневшаяся подруга. – Эль, а что в факсе было, который ты Киму отвозила?
– Я чужих записок не читаю, – пробормотала подруга. – Разве что в восьмом классе от твоих кавалеров…
– Верю в твою кристальную честность. Но в интересах следствия…
– Текст странный. Алинка из своих Эмиратов какой-то перевод с арабского присылала. Кроме перевода, там ничего и не было. «Привет» да «Пока». Даже без «Целую» – это на случай, если следующие за тобой супруги супругов вызывают у тебя ревность.
– Супруги супругов ничего у меня не вызывают. А из перевода ты ничего не запомнила?
– Бред там был. Сказки Шахерезады. Как раз для твоей дивной свекрови.
– Нет, Каринэ про факс ничего не знает. Видела только, что ты Киму бумагу отдала, а саму бумагу увидеть не успела. Вся надежда на твои умственные способности. Поднапрягись.
– Чего зря напрягаться. Говорю ж, бред бредятинский. Шах какой-то с восемнадцатым сыном, алмазы-топазы, в какую-то стенку зарытые. Говорю же, бред!
Клятвенно пообещав Эльке вернуться попозже вечером и попариться по полной программе, я засобиралась.
– Пора восвояси. Каринэ убьет, если соли и чеснока не куплю.
– Обижаешь! – расплылся самой гордой из своих улыбок Ашот. – Полный засолочный комплект уже в машине. И соль не йодированная, чтобы соленья ваши не повзрывались. А то моя красавица в прошлом году сама на закупки выписалась и вместо нормальной соли набрала йодированной. То-то залп из всех орудий в кладовой случился. Прислуга три дня потом отмывала. Но эта хорошая соль. Идэальная! Маркосик тебя отвезет.
Видимо, Маркосик в этом доме был на все руки мастер.
9. Цена крови
– Воля твоя, Ленушка, а я за Семушку замуж пойду!
– Воля твоя, Любушка, не пойдешь!
– Пойду! Пойду! Я в Семушку Абамелека влюблена.
– Маменька говорит, детям любить невозможно. Потому как малы еще. Семушку любить тебе никак нельзя.
– Отчего же?
– Оттого, что Семушка армянского рода, а они промеж собой обыкновенно женятся. Абамелеки с Лазаревыми, Лазаревы с Абамелеками. Маменька говорила, чтобы род сохранять, имения да и капиталы из семьи не выпускать и алмаз какой-то персидский диковинный на сторону не отдать. Хотя как можно из-за алмазов против любви идти? Как можно против любви, Люба? А, Люба?! Ах, полно! Пожалуйста, перестань. Да что же такого я сказала, что ты так плачешь! Ведь только маменькины слова повторила. Я не виновата, что в армянском роду так принято жениться и что наш род Татищевых не армянский! Ах, Любушка, ах, голубушка, сестренушка, перестань, пожалуйста. Хочешь, я тебе свою Беатрису отдам. Насовсем отдам. Только еще три денечка поиграю – и отдам.
– Вместе с кружевным турнюром, который маменька из Бадена привезла?
– С ним самым и отдам, и лошадку в придачу! Только не реви! Не то нас хватятся и выспрашивать будут, отчего глаза у тебя мокрые и красные, и что говорить тогда? Что ты за Семушку замуж хочешь?
– И что капиталы, и что алмазы, у нас разве их нет? И Мамонтовка есть, и драгоценности от бабушки. У маменьки на портрете парюра фамильная, чем не драгоценности!
– Наши алмазики лазаревским не пара.
– Тогда за шаха замуж пойду! У него всяких драгоценностей поболе, чем у Абамелеков с Лазаревыми будет, когда он императору нашему алмазы преогромные дарит. Вот за шаха и пойду!
– Шахи, можно думать, не промеж своих, как Абамелеки, женятся! Да у шаха и не одна жена, а много…
– Как это много?
– Ты третьего дня разве не слыхала, как твой любезный Семушка сказывал, что в Персии многожение… многоженкие… И не упомню, как сказать. С шахом много жен ездит. Герем называется.
– Врешь! Шаху, что к нам пожаловал, Хорзем… Хорзев… Хозрев-Мирзе шестнадцать лет. Как у него много жен быть может? Он же еще мальчик, как Семушка! Так бы расцеловала!
– Кого – шаха или Семушку?
– И того и другого. Я в герем пойду!
– В герем маменька не позволит.
– Разве я ей говорить стану! Сама проберусь.
– Ой, Любочка, как же ты проберешься? Мы ж в Лазарево, Москва близко, а шах уже в Петербург уехал, в Таврическом дворце там живет. И охраны у него видимо-невидимо, сама слышала. И оруженосцы, и беги какие-то, и кофевары, и еще кто-то… Запамятовала, слова больно мудреные. И еще какой-то сундук, что привезенный нашему государю алмаз в дороге охранял.
– Вот и снова выдумываешь! Как сундук охранять может? Сундук, он и есть сундук.
– Это человека охранного такое название.
– Человек живой так зваться не может!
– А я говорю, может!
– А я говорю, не может!
– А я говорю, может…
– Ленушка, Любочка, скорее, что мы нашли!
Зашуршали юбочки. Две девочки Татищевы скорее побежали в дальний угол сада, где уже в кружок сбились четверо из шести детей князя Давыда Семеновича Абамелека и сестры хозяина усадьбы Марфы Иоакимовны, живущие лето в поместье своего дядюшки, Христофора Иоакимовича Лазарева. Центром образовавшегося кружка была найденная животинка.
– Бедненький! Замерз в овражке!
– Ночи нынче не холодные, замерзнуть чего ж?
– Так дрожит весь!
– От страха, должно быть. Тебя, Тема, схватило бы на руки чудище огромное, поглядела б я, как бы ты дрожал. То-то бы стучали зубки. Ты для ежика самое чудище и есть. А ежик мал, как ты.
– Больно ты, Катенька, воображаешь, что взрослая! А чай пить с взрослыми, как Сему и Аню, тебя, глядишь, и не зовут! – обиделся самый младший из мальчиков, Абамелеков семилетний Артем.
– А вот и зовут! Сама не иду! Там нынче этот барон Дорф приехал. Противный. Усики мелкие. И глазки, как у мыша, которого в пустующем доме видели, бегают, бегают, а замрут, и того противнее, не знаешь, куда от его взгляда деваться. А третьего дня, когда Дорфа этого не было, я чай с большими очень даже и пила!
– Тема, Катя, полноте! Вам споры спорить, а ежик дрожит! – не выдержала Ленушка Татищева.
– В дом его нести надобно!
– Куда же в дом, Ленушка! Заругают! Другой раз, как ласточку с крылышком у тебя под кроваткой нашли, то-то шуму было!
– Тогда еще мадемуазель Бинни при нас служила, она живность не любила. А ваша матушка простила, и Катерина Мануиловна не серчала, – говорила Ленушка.
– Зато наша с тобой матушка, ох, как заругала! – возражала ее сестра Люба. – Да и кто ежа тащить будет, он же колючий!
– Надобно кукольную кроватку из младшей детской принесть и так нести, будто бы кукла. Старшие и не догадаются.
– Сонюшку послать! – десятилетний Абамелек, названный в честь деда Иоакимом, говорил о самой младшей сестре Соне, близняшке Артема.
– Как за кроваткой для ежика бежать, так и Сонюшка большая! А как от мадемуазель удирать, так Сонюшку все и бросили! На веранде теперь дядюшка Христофор с папенькой. А у папеньки глаз насквозь видит, ничего не утаишь!
– Да уж! В воскресенье хотел Бастору печения после детского чая вынесть, так папенька тотчас же углядел, что карманы топорщатся, – согласился Артемка.
– А что же делать?! Ежик так впрямь заболеть может!
– Соня, не реви! Говоришь, не мала уже Сонюшка, вот и не реви! И ты, Тема, не реви! Ленушка, Любочка, сбегайте за кроваткой! Я теперь пойду Аню или же Сему просить взрослых отвлечь, а вы ежика следом несите.