Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Под знаком волка (страница 56)
— Что же ты, Анетта, просить хочешь? — не слишком весело хмыкает Бригитта.
У служанки на сегодня много работы — больной опять намочил постель и перину, надо всё стирать, а перину долго около огня сушить. Перина будет сохнуть, источая тяжкий запах нагретых гусиных пуха и перьев и так до конца и не отстиранных нечистот больного — сколько ни стирай, нечистоты уже въелись в перину, и Бригитта все чаще жалуется, что запах не выветривается из большой комнаты, куда сверху снесли кровать больного.
И Агате кажется, что удушливый запах въедается в стены. И преследует ее везде. В выстуженной комнате, какой она простояла все недели до прихода членов Правления Гильдии, стойкий дух нечистот был не так заметен, словно замерзал вместе с ними. А стоило натопить чуть жарче, чтобы дети не мерзли, как в тепле не только они сами согреваются и оживают, но и запах словно оттаивает, въедается в ноздри и режет глаза.
Но дочка неприятного запаха не замечает. Девочка полна решимости получить желаемое от волшебника, который в этот день приходит ко всем хорошим детям.
— Мамочка, а я хорошая? — то и дело переспрашивает Анетта.
— Конечно, хорошая, Анхен! Только отстань! Если и дальше будешь вертеться под ногами у Бритты, она ошпарит тебя кипятком из котла для стирки и не будет никакого Рождества!
— Будет! Будет! — истово вопит дочка. — Мне очень надо!
— Ты и в прошлом году говорила, что тебе надо, — дразнит девочку Бригитта.
— Неет! — искренне негодует Анетта. — В прошлом не помню! В прошлом я еще маленькая была, ничего не понимала! Ерунду какую-то просила. А теперь мне очень надо!
Что же такое там накарябала в своей записке только что выучившая буквы дочка, хмурится Агата. Покупать-то подарки в этот раз придется самой. В прошлом декабре на ней был только рождественский стол и убранство дома, подарки детям муж покупал. А теперь где тот муж — где угодно может быть, только не в постели возле камина, и купить подарки по списку придется ей самой.
— Так ты клочок сена для Америго около своих кломпов положи, — смеется трущая провонявшую перину Бригитта. — Для коня Синтерклааса. Чтобы он второй раз точно дорогу в наш дом нашел!
— Мамочка! А где сена взять?! — вопит Анетта так, хоть уши зажимай, да руки грязные. — Много сена мне очень нужно!
— Отстань, Анетта! Лучше пойди в большую комнату за Йонасом посмотри! Опять о каминную решетку обожжется. Знаешь же, отец за ним приглядеть не может!
— Мамочка! Мне теперь не до Йонаса! Мне сено нужно! Что как Америго и в этот раз Синтерклааса в наш дом не довезет?!
Приходится обещать дочке до вечера принести в дом клочок сена — пойдет за заказанным в Лавке художников холстом и на базарной площади сена прихватит.
— Так что же ты такое у Синтерклааса попросила, что так стараешься? — Бригитта вытирает распухшие от горячей воды и неравной битвы с мокрой периной руки. — Что же там в твоей записке?
— Секрет! — почти кричит Анетта. — Разве не знаешь, что говорить такое нельзя, не то Синтерклаас обидится и не исполнит!
Надо будет до выхода из дома в ее записку заглянуть, может, по пути купить заказанное дочкой. А то деньги, они такие — только картину продашь, и они есть, а долги оплатил, самое нужное купил, дай бог, чтобы на самый черный — как Черный Пит — день отложить успел, и их снова нет.
Но заглянуть в записку перед выходом из дома Агата не успевает. У нее снова столько дел — то холсты в лавке забрать, то с мясником за рождественского гуся сторговаться, то в Гильдии печников картины Ван Хогволса нахваливать, только бы купили. А после, забежав в дом с мороза, осторожно пробраться в мастерскую под крышей и быстро-быстро писать, пока свет не ушел и пока в доме тихо. И записаться-зарисоваться так, что опомниться, только когда налитая своей округлостью луна не начнет бесстыдно заглядывать в окна и путать все карты со светом в той картине. И опять схватиться за кисть, чтобы этот не замеченный ею прежде наглый свет луны уловить.
Спускается, когда в камине последние угольки догорают — отчего смрад возле кровати больного не столь ощутим. Угольки подмигивают, извиваются, как она сама извивалась бы на супружеском ложе, будь ее муж в силе. Будь у нее муж. Груди налитые просят, чтобы их тронули. И между ног всё тоже просит. А по ночам такое снится — на исповеди не рассказать!
В отблеске одного из последних угольков замечает в дочкиных кломпах записку. Забирает и сует в карман, чтобы после при свете прочитать, здесь всё равно дочкины каракули не разглядеть. И замечает задремавшую в высоком кресле около камина дочку — намеревалась-таки Черного Пита дождаться и заснула. Надо бы ее наверх отнести, раздеть и в кроватку уложить, но стоит тронуть, как может проснуться и снова Черного Пита, старательно раскрывая глаза, ждать. Уж лучше пусть в этом кресле спит, пока Агата конфеты и
Агата уходит на кухню, где на самой верхней полке в большом тазу для варенья сладости для детей припрятаны. Стараясь не греметь табуретками, башмаками и тазами, придвигает тяжелую дубовую скамейку ближе к стенке с полками, скидывает свои кломпы, в одних чулках становится на скамью и тянется к медному тазу. Нащупывает мешочек со сладостями, осторожно достает угощения, и…
…Не успевает еще с табуретки на пол спуститься, как на весь дом раздается восторженный вопль дочки:
— Черный Пит!!!
Рука дрожит. Ноги подкашиваются. Равновесие теряется. Агата качается из стороны в сторону, пытаясь свободной рукой хоть за что-то ухватиться, хватается за другую полку на стенке, скамейка не выдерживает ее шатания, начинает крениться и падает, полка не выдерживает и срывается со стенки, дубовая скамья и дубовая полка с грохотом падают на пол, сорвавшиеся с полки медные и чугунные сковороды и кастрюли с оглушающим звоном и грохотом падают следом и скачут по полу, и в разгар всей этой какофонии на всю эту кучу сверху падает, будто зависшая в воздухе и старательно отставляющая руку в сторону — дабы испеченные прошлой ночью пеперноты не разломались — Агата!
Перевернутая скамья врезается в один бок, большая дубовая бочка для засолки селедки — в другой. Синяки завтра будут — только цвет всей палитрой составляй!
Но раздумывать о цвете завтрашних синяков теперь некогда. С трудом поднявшись и в темноте натыкаясь и наступая на разбросанную по полу утварь, без башмаков, по холодному полу Агата бежит на крик дочери:
— Черный Пит!
Ворвавшись в комнату вместе с разбуженной и сбежавшей со второго этажа Бригиттой, Агата видит то ли напуганную, то ли безмерно счастливую дочку, вскочившую на кресло, в котором спала.
— Черный Пит! Мамочка! Я его видела! Он был здесь!
Анетта от восторга захлебывается.
— Мамочка! Он был здесь!
Дочка спрыгивает с кресла, в темноте нащупывает свои башмачки, с вечера поставленные возле камина.
— Записки нет!
Анетта кричит еще громче, если такое только возможно. Теперь и Йонас проснулся и перепуганный ночным переполохом орет на втором этаже, и больной в своей кровати заворочался, захрипел, закашлялся.
— Записки нет! Черный Пит забрал мою записку с желаниями!
— Забрал и забрал! Анетта, успокойся! Ты же сама хотела, чтобы забрал!
Хорошо хоть Агата успела забрать и сунуть в карман записку до того, как проснулась разбуженная своим страшным или радостным сном дочка.
— Мамочка! Он был здесь! Я его видела, — задыхается от восторга Анетта. — Только пришел почему-то не ко мне, а к папоч… к больному. Я слышала, как они с Черным Питом разговаривали.
Больной хрипит.
Агата хочет подхватить дочку на руки, но та вырывается.
— Ты мне не веришь? Карл подтвердит! — Она кивает в сторону встрепенувшегося на своей жердочке щегла.
Но щегол безмолвствует.
— Это он от испуга молчит. Успокоится и расскажет, правда же, Карл? Расскажешь, что Черный Пит говорил, раз — кивает на больного — сказать не может.
Поток слов от возбуждения не заканчивается:
— А сладости? Черный Пит же должен оставить нам сладости!
Но сладости в башмаки Агата положить так и не успела. Сладости в холщовом мешочке так и зажаты в ее руке. Все это время, пока она падала наперегонки с тазами и кастрюлями, бежала на крик дочки, подхватывала ее на руки, пыталась не выпустить, когда Анетте не терпелось посмотреть, оставил ли ей Черный Пит угощение в клопсах — всё это время она крепко сжимала в руке мешочек со сладостями. Но выпускать дочку нельзя, прежде чем угощения из холщового мешочка будут уже в башмаках.
— Нет-нет-нет! — крепче прижимает к себе дочку Агата. И ставит ее обратно на кресло. — Босыми ногами по полу нельзя!
— Но, мамочка! — Анетта сучит ножками по материнскому боку и по холщовому мешочку.
— Нет! И еще раз нет! Стой здесь!
Выиграть бы чуть времени — сладости в башмаки незаметно положить.
— Стой и жди! Сейчас Бригитта принесет свечку, я твои башмаки на полу найду, ты обуешься и тогда посмотришь.
— Ты же ничего не понимаешь, мамочка! Мне же надо!
— Жди!
На ощупь, пока снова спустившаяся со второго этажа, уже с Йонасом на руках, Бригитта зажигает свечку, Агата судорожно развязывает как нарочно запутавшийся узелок на холщовом мешочке — кто же его так затянул, господи! Кому же это надо! Свет от свечи вот-вот озарит комнату…
Со всей силы Агата рвет узел, затянувшая мешок бечевка рвется, пряники и сладости разлетаются во все стороны. И что теперь сказать дочке?