Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Под знаком волка (страница 29)

Женщина подносит лампу ближе к его лицу, в темном полуподвале ничего не разглядеть. Вид у него, мысленно анализирует Савва, не вызывающий доверия. Армяк старый, штаны с какими-то лампасами, шапки нет. И речи ведет про воровскую малину и мешок с фальшивыми деньгами. Как бы властям его не сдала…

— Понимаю, сударыня, что вряд ли вызываю у вас доверие. Но так сложились обстоятельства. Волею судеб был заброшен в воровскую малину, где и встретил Марусю и Валентину. Сам я из имения княгини Истоминой. Девушки же родом из бывших владений графини Софьи Георгиевны в Верхнем селении…

— Княгини, говоришь? — Лампу к его лицу подносит еще ближе, вот-вот опалит ресницы. И проверяет, не врет ли. — Как дочь ее зовут? Когда и где она последний раз рожала?

— Анна. Анна Львовна. Данилина. В октябре семнадцатого, двадцать пятого числа, ровно в день переворота в Петрограде, родила девочку Ирочку в Севастополе у доктора Бронштейна.

— Не врешь! — кивает дородная женщина.

Мешок не отдает, но впускает его в полуподвальную комнату.

— Дора Абрамовна я. Покойного доктора Бронштейна, упокой господь его душу, медицинская сестра. Анну Львовну мы с Валентиной прошлой зимой еще и от тяжелого мастита спасали. В этом самом подвале. А про мешок сам с Марусей толковать будешь.

Маруся возвращается «с промысла» ближе к рассвету. Савва, отогревшись, уже спит на ее оттоманке, перенесенной, по словам Доры Абрамовны, из разрушенного кабинета доктора Бронштейна.

Сам кабинет реквизировали сначала красные, затем немцы, затем Антанта, затем снова красные, затем белые, но «в пересменках кое-чем поживиться удалось». Так в полуподвал переехала оттоманка, стол, стулья и остатки лекарств и инструментов, которые в четырежды разрушенном кабинете только удалось найти. И несколько книг и справочников по медицине, особо ценных, потому что бывшей медицинской сестре лечить всё чаще приходится теперь самой, девушкам, работающим, как Маруся с Валькой, на «промысле», и другие услуги нужно оказывать…

— Но они все у меня здоровенькие. Дора Абрамовна, как может, следит! — с гордостью говорит медицинская сестра, и Савва, уже засыпая, догадывается, что отсутствие у трех виденных им проституток признаков венерических заболеваний заслуга именно Доры Абрамовны.

Засыпая, Савва вспоминает в подробностях, как Маруська выглядела в первый раз, когда он видел ее, еще совсем девочку, осенью семнадцатого. Будто память достала нужную, но забытую страницу из прошлого и поднесла к ней увеличительное стекло.

«Руки в боки», — отец ее Семён тогда про нее говорил. И еще говорил: «Девка уродилася с характером».

Маруська тогда стояла на поле в длинном синем в белый горошек платье. У матери ее Настёны из такой же ткани была длинная, простого кроя на резинке юбка, а у брата Игната той же ткани рубаха. Платье Маруськи на подоле, на рукавах и на груди оторочено атласной лентой и подстегнуто широким не по размеру, явно мужским поясом.

Бабы и мужики все одеты были в нарядное, явно не в то, в чем каждый день работали в поле. И теперь память Саввы достала откуда-то из дальнего угла своего хранилища мысль, мелькнувшую тогда у него в голове: «Потемкинские деревни». Он сразу понял тогда, что это устроенная немцем-управляющим постановка «Довольные крестьяне приветствуют добрую госпожу», и потерял к происходящему интерес. Но из той постановки выбивались глаза и выражение лица девчонки в белом в крапинку, по-крестьянски завязанном под подбородком платочке и с граблями в одной руке и упертой в бок второй рукой.

«Руки в боки» и «девка с характером».

Когда прошлой весной они с Анной приехали в Верхнее село за продуктами и он учил ее брата Игната управлять самодвигающимся трактором, который все крестьяне звали «механизьмой», Маруська была уже в обычной одёжке — старой телогрее, надетой поверх заштопанной на рукавах кофты, видно, доставшейся ей от старших сестер или от матери.

Теперь же Маруська щеголяет в дешевого вида — по его мнению, но «богатых» в понимании ее тетки Вальки — нарядах с лентами, узорами и кружевами. Волосы ее, которые в селе были спрятаны под платком, теперь уложены в букли, юное, почти детское личико размалевано — дешевая шлюха, не больше. Но характер всё тот же — «руки в боки». Что в первый его раз, когда сама принялась командовать, что сегодня, когда мешок с нужными вещами ему велела собрать, и, главное, как вовремя. Что теперь, когда с мороза как вихрь врывается в полуподвал и давай командовать:

— На оттоманке вдвоем не уместиться. Разве что валетом. Мы с братом Игнатом так спали на печи. Но печь она ширше. Ты, Благородь, в теле. Так что двигайся к стенке и на бок повертайся, иным манером не уляжемся. Утром кумекать будем, как далече размещаться. Утро вечера оно мудренее.

И засыпает, подсунув под нос ему свои почти детские ножки, успевшие огрубеть от хождения босиком и плохой обуви.

Почему вдруг она вчера велела ему мешок собирать? Именно в тот вечер, когда нагрянули легавые?

«Навела, паскуда!» — кричал Лёнька Серый.

И про облаву на малине фраера Фартового говорила. Что там фальшивые деньги искали. И про «другие деньги» знала, он же сам в первый раз велел Серому ей «другими деньгами» заплатить. Смекнула, и на малину Серого легавых навела?

Но спать хочется больше, чем думать об опасности, исходящей от сунувшей ему под нос свои ноги Маруськи. Так что Савва мысленно повторяет: «Утро вечера мудренее», — и вслед за девчонкой засыпает.

Маруська, и правда, оказывается «девка-огонь».

Савве приходится признать, что мыслительный процесс у нее устроен своеобразно, но на достаточно высоком уровне, особенно если учесть отсутствие приличного образования.

— Три класса церковно-приходской школы кончила! — обижается Маруська на его замечание. — Читать-писать могу! Ишо и брата Игната учила, его как все революции случились, в школу уже не пущали.

Маруська в два счета доказывает, что малину Серого не сдавала.

— До дому мешок твой тяжелый допёрла и на другой промысел подалась. От тебя ж, Благородь, я вчерась ни дела, ни деньги не дождалась, отрабатывать простой было надобно.

Строго велит разложить всё имеющееся в мешке и пересчитать.

Пересчет показывает: в наличии оставшиеся на дне от переносок Серого пять пачек фальшивых денег, которые уже под подозрением, так что применять их нужно крайне осторожно. Плюс сто пятьдесят рублей «других денег», но Маруська тут же сетует, что «фляция проклятущая, и што ш теперь на те стопьсят купишь».

Кроме того, в мешке находятся чистые, хоть и несколько помятые бланки удостоверений деникинских властей как на русском языке, так и на французском — для выезда. А почерк здешнего архивариуса, выписывающего документы, Савва уже запомнил и подделать может легко.

Осталось решить, на какое имя выписывать себе удостоверение. И решить это намного сложнее, чем почерком архивариуса написать.

Маруська снова удивляет Савву природной логикой, умением выстраивать и анализировать варианты и выбирать наиболее оптимальные решения. Родись девчонка не в пору войн и революций в глухом селе, а в спокойное время в неком университетском городе, Софья Ковалевская, Складовская-Кюри или ученица Юнга и Фрейда Сабина Шпильрейн из нее бы, точно, получились.

— Фальшак ховаем, лохам сбавлять, кады не рискованно, будем. Как там гришь, «другие деньги» — экономим! Бланки для документов тоже ховаем — мала ли чё! А с бабочками и рисуночками своими, Благородь, думай сам, по мне так тяжесть одна, едва твой мешок до дому доперла.

При строгой логике ума художественное восприятие мира крестьянской девчонке не свойственно, делает вывод Савва — картину с кровавым солнцем своих губ Маруська не оценила:

— Тю! Тоже мне патрет! На набережной по теплу, но не в жарюку художники рисуют — то и взаправду рисуют, как на фотографикческой карточке, одно к одному. А туточки я губы о бумажку утерла, и на тебе — рысунок, гришь!

Объяснить девушке, что так, как рисуют на набережной, «один к одному», большого таланта и творческой свободы не требуется, не получается. Несколько классов художественной школы, и много кто так может рисовать, а найти свой, ни на кого не похожий стиль — это в искусстве главное.

Маруська кривит свой, к счастью, не накрашенный ротик.

— Меня, Благородь, лучше как на карточке рысуй, ежели желанье не пройдеть!

И что подразумевает под «желаньем», поди пойми! Савва аналитически раскладывает фразу по полочкам и больше склоняется к тому, что девушка имеет в виду желание рисовать, а не иное желание, которое реализовать пока не удается.

Проверить на практике то, что он собирался проверить, когда вдруг начал кровавое солнце губ рисовать, а после легавые нагрянули и пришлось через окно «тикать», возможности нет.

Во-первых, теснота и скученность полуподвальной жизни. Хоть и спят они на одной отоманке валетом, но в той же комнатенке, возвращаясь с промысла, спит Маруськина тетка Валентина — Савве так странно думать, что с этой почти пожилой, без малого двадцатипятилетней женщиной он — исключительно из естественно-научного интереса — совокуплялся. А за тонкой стенкой почтенная Дора Абрамовна.

Во-вторых, Маруська для него теперь не «краля», и он не клиент. А кто?

Кто он теперь для Маруськи?

И кто она для него?