Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Под знаком волка (страница 31)
Женя всматривается в витрину, на которую тычет пальчиком Аня, попутно поясняя дочке, что показывать пальцем неприлично.
— Стоит какой-то тип. Пренеприятный.
И делает вывод.
— Здесь есть черный ход. Когда магазин был, через двор продукты подвозили. Ирочка, где у нас ключ от черного хода? — спрашивает у сотрудницы Женя и обращается к Дале: — Вам с девочками лучше вернуться домой.
Вернуться они не успевают. Отвлекая Ирочку от поиска ключей, возникает тот самый посетитель, который утром требовал работы Вулфа. Женя с Ирой пытаются втолковать ему, что работ Вулфа в экспозиции нет и что выставка еще не открыта, приходите через два дня, Даля тем временем успокаивает и отвлекает девочек, предлагает поиграть в горку — то одна, то другая теперь забираются на нее как на горку и по ее ноге съезжают вниз. То Аня, то Маня, то снова Аня…
Пока девочки так катаются, Даля спиной чувствует на себе чей-то взгляд. Оборачивается и от испуга едва не роняет Аню.
Черный человек.
Стоит. Уже в галерее. Смотрит.
Черный человек со страшными глазами. Не на нее смотрит, а делает вид, что интересуется живописью.
— Простите! — обращается к нему Ирочка. — Мы еще не открылись. Приходите послезавтра или в любой день до конца лета.
Черный угрюмо кивает и, еще раз обернувшись на Далю, крайне неспешно двигается по направлению к выходу.
— Жалко, — говорит Аня.
Чего «жалко», не понимает Даля.
— Не жалко, а жалко, — доходчиво объясняет Маня. — Осень-осень жалко…
Какая осень, чего жалко?
— Жарко, — оторвавшись от посетителя с Вулфом, переводит с детского на человеческий Женька. — Очень жарко. Кондиционер еще не подключили. Солнце вышло, витрины огромные. Напекло.
Ах, жарко. Очень жарко…
— Пить! — требуют девочки.
Это и без перевода понятно. Даля берет со стола Ирочки бутылку воды, наливает в стакан для Мани, в стакан для Ани. Больше стаканов нет. Придется самой пить из бутылки.
Только собирается отхлебнуть из горлышка, как и взмокший от бурного спора с Женей охотник за Вулфом просит:
— Можно и мне водички!
Приходится спустить девочек с коленок и отправиться на поиски еще одного стакана.
Стакан находится в дальней подсобке. Даля возвращается в зал и, спешно налив посетителю воды, снова собирается глотнуть сама, но девочки тем временем почти дерутся. Аня уже допила свою воду и пытается отхлебнуть у Мани… Поставив на стол бутылку, Даля спешит разнять девиц, с жадностью поглядывая, как собирается сделать глоток посетитель, продолжая убеждая Женю продать ему раннего Вулфа, который, он точно знает, у Жени есть.
Посетитель делает большой глоток из своего стакана… и падает.
— Дядя, стявай.
— Стявай, пастудисся.
Посетитель не шевелится.
Ирочка визжит. Женя, опустившись на колени, пробует нащупать пульс и велит Ире замолчать и срочно звонить в «скорую». А Даля стоит, оцепенев.
Кроме них, в галерее никого нет. Но только что Черный ходил вдоль стен с картинами. И мимо столика, на котором стояла вода, ходил. И видел, что она из этой бутылки собирается пить. Мог что-то подсыпать, пока она за стаканом ушла.
Где этот Черный? Исчез?
Если бы она не успела налить воды Ане и Мане, едва открыв бутылку? Если бы и девочкам, как и несчастному почитателю Вулфа, налила, уже вернувшись из дальней подсобки? Если бы и девочки выпили воду из этой бутылки уже после ее возвращения? Если бы две маленькие девочки, две Женькины дочки пострадали из-за нее? Как из-за нее теперь пострадал совсем посторонний человек, ценитель Вулфа? Как вчера из-за нее пострадала скрюченная старушка?
И как в замедленной съемке видит, что Маша хочет глотнуть из бутылки. Из той самой бутылки, из которой Даля налила несчастному, замертво упавшему человеку и не успела выпить сама. А куранты, которые в этой галерее, как и в квартире наверху, слышны с улицы, бьют три часа.
Кинувшись к девочке, в падении, выбивает бутылку из ее рук и хватает Машу на руки. Суета, вспышки. Фотографы, приехавшие к трем снимать экспозицию, снимают всё вокруг — суету, упавшего замертво мужчину, ревущую Аню, вцепившуюся в ногу матери, ревущую Маню на руках у Дали… Еще бы — вместо скучных картин на стене такой экшн, эмоции неподдельные.
— Стоп! — ревет Женя и машет руками в сторону фотографов. — Это частная жизнь! — И, уже повернувшись к Дале и подхватив ревущую Аню на руки, поясняет: — Моих бывших коллег хлебом не корми, дай на чужую беду слететься.
— Почему коллег?
— Сама такой была. На западные агентства стринговала, в горячих точках, на стихийных бедствиях. У людей беда, а я вынуждена затвором щелкать. Жестокая профессия. Впрочем, успела с ней закончить. Ладно, не до разговоров о профессии сейчас. «Скорую», Ира, вызвала? Еще и ментовку, кажется, надо. Вряд ли он очнется.
Даля с девочками, которые во всех странностях этого утра, кажется, уже приняли ее за свою, уходят наверх в квартиру. Черного на остановке нет. И в подворотне нет. Но, наливая Мане сок, Даля замечает, что руки у нее трясутся, сок проливается на стол.
— Что с тобой? — спрашивает вернувшаяся часа через полтора Женя. «Скорая» констатировала смерть посетителя, и потом еще долго всё оформляли.
Девочки к тому моменту уже второй раз за этот длинный день спят сладким дневным сном, забыв обо всех страхах — счастливое детство! Ей бы тоже сейчас уснуть и не помнить всё, что случилось, начиная со вчерашнего дня. Хотя тогда она не будет помнить и Женю, а забыть или не узнать Женю Даля точно не хочет. И ее, и Маню с Аней, и даже Джоя променять на свои страхи? Этого она не хочет. Но и бояться не хочет.
— Тебя что-то пугает?
Даля сбивчиво рассказывает о Черном человеке, который возник вчера и сейчас страшной тенью явился ровно перед тем, как посетитель упал замертво. И как ей показалось, что Черный мог подсыпать отраву в бутылку, из которой она наливала посетителю воду, и мог сделать это раньше, и тогда бы отравленную эту воду выпили Маня и Аня. И что всё это из-за нее.
— Тебе есть чего бояться, девочка? — спрашивает Женя.
— Да… то есть нет. То есть…
Рассказать?
Хочется хоть кому-то рассказать, не носить это в себе, вывалить.
Не может.
Стыдно.
Стыдно…
Не рассказывать? Но Женя, которую она всего-то полдня знает и рядом с которой ей так хорошо и спокойно, может ее испуг неправильно понять. Решит, что она связана с криминалом, и выгонит из своей жизни.
— То есть не подумайте… не подумай, ничего страшного. Так… Личное… я и сама не знаю, есть мне чего бояться…
— Не хочешь — не говори. Захочешь, расскажешь. Если тебя здесь что-то пугает и ты не знаешь, что именно, может, тебе лучше уехать?
Уехать, может, и лучше. Только куда? Без денег, без ничего.
— Мне нужно ехать в Питер, галерею на Васильевском до ума доводить, — продолжает Женя. — Не хочешь в Питер смотаться? И с девочками мне поможешь.
— В Пител! В Пител! — на два голоса визжат проснувшиеся и вскочившие в своих кроватках Маня и Аня.
Как у Островского пьеса называется, которую в нашей театральной студии на первом курсе ставили? «Не было ни гроша, да вдруг алтын». Точнее, сначала был даже не грош, а целый империал, золотой червонец, брак со звездой — всё меркнет вокруг от счастья, нежданно-негаданно свалившегося на голову замарашки. Все в экстазе. Однокурсницы кусают локти. Поклонницы рвут на голове волосы. Поклонники, как выяснилось, тоже.
Ко вчерашнему утру империал превращается в куриный помет, ставшая было принцессой замарашка — в еще худшую нищенку, карета в тыкву, даже одной хрустальной туфельки на ноге не остается. Всё. Конец. Идти некуда. Несколько часов назад она реально не знала, куда идти из неожиданно уютного дома. А теперь Женя зовет ехать в Питер, и так хочется еще рядом с ней побыть.
— Но воду из той бутылки нужно проверить, если в ней еще вода осталась. Полицейские лишнее дело на себя вешать не будут, если врачи отравление не докажут. Но бутылку для экспертизы им нужно передать. Сейчас Ирочке позвоню.
Портрет жены художника
Агата Делфт. 12 октября 1654 года
Утро как утро…
Светает.
Муж зашевелился. Сейчас еще поворочается, уж его вылезет из норки, и муж спросонья захочет на нее взобраться, как это у него бывает по утрам.
Успеть бы выскользнуть из кровати до этого. А из теплой кровати выскальзывать в холодный дом не хочется. Спят они пока в летней спальне, где камина нет. Да и топить еще не начали. Торф дорог, дрова до сих пор не привезли. Муж обещает, не сегодня завтра продаст одну из картин, тогда заплатит за дрова на зиму. Но и тогда топить они не начнут — кто же тратит дрова в середине октября? Укутаться можно потеплее.
Дети наверху зашумели, разбудили один другого. Гулкий грохот и скрип ступенек
Нужно выбирать, чего больше хочется — тепла, в котором можно провести несколько лишних минут в кровати под раскачивания на ней мужа, или несколько минут тишины, когда можно потеряться по пути из спальни на кухню и зависнуть в комнатке, которая до минувшей весны была мастерской мужа. Смотреть, как холодноватый утренний свет заставляет танцевать в воздухе поднятые подолом ее юбки пылинки… Как тихо оседают эти пылинки на портрете… Как… Как… И так, пока не раздастся грохот тяжелых мужниных башмаков по пяти ступеням и коридору, ведущему на летнюю кухню, тогда уже нужно будет спешить подавать ему завтрак.