Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 53)
У Николая Степановича много учеников, вечно окружают его после семинаров и набиваются в предбанник той елисеевской бани, в которую он с женой Аней Энгельгардт всё же въехал в начале лета.
Вокруг Гумилёва всегда толпа. Но почему Анне так неприятно, что Антон среди них? Что Константиниди рядом, что-то протягивает Гумилёву, какие-то папки с бумагами передает. Вьется.
Гумилёв при всем его величии порой в игры со студистами играет. И уверяет:
– Проживу до девяноста лет. Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше! Напишу кипу книг! А всё потому, что я люблю молодежь, со своими студистками в жмурки играю и сегодня играл!
На семинаре Гумилёва Антон не может ничего своего прочитать. И в первый раз после возвращения Анна жалеет Константиниди – всё как у нее. Не идут стихи, и взять неоткуда.
Дальше всё идет своим чередом. Работа. Девочки. Попытки выгодно отоварить карточки и достать чуть больше еды, и хоть как-то ее приготовить. Неловкие попытки накормить двух мужчин, которым не пристало есть только суп и кашу. Оставшийся без прежде ухаживавшей за ним кухарки, Леонид Кириллович в своем инвалидном кресле небольшой помощник. Никогда прежде не готовил, как в той старой жизни не готовила и Анна. Теперь вместе по найденной на полке книге Молоховец пытаются найти рецепт, хоть сколько-нибудь подходящий под их скудный набор продуктов, и хоть как-то разнообразить меню. Девочки, давно забывшие – Оля, – и не знавшие – Ира, прежних яств, воспринимают их кулинарные эксперименты то с восторгом, то с сомнением.
– Траву с улицы в суп?!
Кирилл никогда не обращает внимание, что глотает, хоть черствую корку хлеба ему положи, хоть медовый коржик, который Анне удалось унести с поэтического вечера в ДИСКе – платившие деньги гости чудом не доели, и ей досталось. Но с Кириллом сколь ни старайся – не заметит. Если совсем уж несъедобно, просто отодвинет в сторону, но и за кулинарный подвиг не похвалит.
Попытки достать продукты. Готовка. Занятия с Олей и Ирочкой, которые в большей мере Леонид Кириллович берет на себя. Стирка руками, отчего ее ладони становятся красными и шершавыми. И долгие вечерние разговоры с Леонидом Кирилловичем. Обо всем на свете. Об отце, о муже, которого профессор знает по университетской жизни. Об истории. О принятии того, что происходит с тобой и с миром. И попытки понять, знает ли Леонид Кириллович про нее и Кирилла?
И рассказы переживших голод здесь, в Петрограде, но они, будучи всё время под одной властью, не переживали столько смен режимов и властей, каждая из которых с угрозой для жизни заставляла работать на себя, и каждая следующая расстреливала за связи с прошлой.
И старая швейная машинка, на которой соседка учит ее шить девочкам платья – Леонид Кириллович достал из старого гардероба бережно хранимые вещи давно умершей супруги, отдал Анне, чтобы перешила для Оли и Иры, новых взять всё равно неоткуда.
И переводы для кафедры, на которой всё еще служит Леонид Кириллович, хоть и не может теперь из дома выходить – его работы Анна печатает на машинке и относит на кафедру на набережной.
И… Эти ночи, полные того, чего в ее жизни никогда не было прежде. Упоения и стыда. И силы. И слабости. И полета. И растворения друг в друге. И дикого страха всё это потерять. И дикого стыда забыть за всем этим о своей пропавшей где-то там, далеко, средней дочке.
В одну из ночей она всё же спрашивает:
– Почему ты… ты меня не сдал?
– Ты о чем? – не понимает Кирилл. Не притворяется – не понимает.
– Когда матрос… Антипка ему в горло вцепился.
– Твоя собака?
– У нас не было собаки. Антипка волк.
– Волк? Конечно, волк! Тогда еще подумал, как некрупной собаке хватило сил перегрызть глотку. – Кирилл смеется. – Раз волк, тогда я мог и не стрелять!
– Не стрелять?
Анна не понимает, о чем он. Антип вцепился матросу в горло. Она, придавленная тяжелым телом, случайно или нет, сама не помнит, нажала на курок.
– Но мне показалось, это собака. Я подонка и пристрелил.
– Ты?!
Кирилл пристрелил матроса! Пытавшегося ее изнасиловать матроса пристрелил он! Он – не она!
– Мразь и подонки прилипают к любой идее! Как тот, что тебя насиловать собрался. Ты что? Анна!
Комок в горле. Слова застревают.
– Я… два года думала, что это я застрелила его. И ждала, что ты меня арестуешь.
– Ты? Застрелила?
– У меня в руках был пистолет отца.
– Он с предохранителя хотя бы был снят?
Она пожимает плечами. Разве могла она в том ужасе помнить, сняла ли она пистолет с предохранителя?
Кирилл смеется.
– Ты входное отверстие на убитом видела? Что оно со спины? Чуть на́искось, в бок. Стрелял, чтоб тебя не задеть. А не с живота, которым тебя этот гад давил.
Кирилл застрелил матроса, который пытался ее насиловать! Кирилл застрелил!!! Она ненавидела Кирилла. Ценила Николая. Николай застрелил Савву. И Антипа. Кирилл ее спас.
– Ехал мимо вашего имения и понял, что хочу тебя видеть.
– Меня?
– Тебя. Девочку с детского праздника. – Кивает в сторону другой комнаты, где фотография детского бала в рамочке висит на стене. – Ты такая взрослая тогда была! Меня, мальчишку, не видела в упор.
– Ты… помнил меня?
– Еще бы! Бежал как-то в декабре мимо клиники Отта, когда ты с новорождённой дочкой выходила… Это же Оля, если я в университете курс слушал?
– Маша! Это Маша.
– Ты красивая была тогда! Снег шел, медленный, блестевший на солнце. И ты вся в свете! Верхней дорогой ехал из Ялты, указатель на имение увидел, вспомнил разговоры отца в семнадцатом, что твой муж больше курс не читает, потому что с тобой и девочками уехал в Крым в имение тёщи. Подумал, вдруг ты там, и свернул.
Молчит. Закуривает.
Анна слова сказать не может. Кирилл помнил ее. Хотел видеть. Искал.
– Ты из-под этого бугая выбралась. Вся в крови. Рубашка разорвана, грудь видна. – Облизывает пересохшие губы. – Твой волк, которого я за пса принял, так зарычал. И потом… – Сам смущен, что такое вслух произносит. – Не ушел бы тогда, за себя не мог бы поручиться. Ты такая была… Всё встало, скрыть своего желания не получилось бы.
Своего желания. Желания. Желания… Она так ужасно его боялась! А он ее помнил с детства. И хотел… Господи, как стыдно это звучало прежде: «желание», «хотел», «хочет». И как сладко звучит теперь. Хотел… Хочет… Хочет. Кирилл ее хочет!
– Потом тебя вспоминал, когда мы из Крыма второй раз ушли. Там ли ты, жива ли? Или с врангелевцеми уехала? Распоряжение о размещении ОХРИСА в твоей усадьбе подготовил, чтобы ты, если не уехала, там могла остаться. Сам, как только смог, приехал. Ты вошла, и…
Вошла и испугалась насмерть.
– А Ростов? Тоже следил?
– Ростов – случайность. Почти случайность. Понял, что ты в бегах, не понял почему. Разослал разнарядку: женщина с двумя девочками. Пришел приказ мне возвращаться в Петроград. Можно было ехать через Киев или через Ростов. Через Киев ближе. Но чекисты со станции Симферополя телефонировали, что женщина с двумя девочками уехала на паровозе состава до Ростова-на-Дону. Не знал, ты это или нет, но поехал через Ростов. – Снова закуривает, подходит к окну. Отвернувшись, продолжает: – Положил тебя на полку в купе. Поезд задержал. Доктора нашел, из бактериологического института. Доктора привезли, он сказал, что уже поздно. Тебе не помочь. Но почувствовал пистолет у виска и ввел тебе вакцину. Сказал тебя не трогать: «Спасти может только чудо или молодой организм». Девочкам прививки сделал. – Так и говорит, не оборачиваясь. – Девочки хлеба поели и прямо с буханкой, зажатой с двух сторон, заснули на верхней полке. Что-то бормотали во сне. Ты даже не стонала. Колеса стучали. Мне казалось, что под этот стук из тебя уходит жизнь. Физически ощущал, как из тебя жизнь уходит – тук-тук, тук-тук, тук. Всё тише и тише. – Закашливается. Снова затягивается, продолжает: – Не знаю, что на меня нашло. Понял, что должен влить в тебя жизнь. Другого способа я не знал, знаешь – научи. Целовать тебя бесполезно было – что с раскаленной кочергой целоваться? Губы – прутья каминной решетки. Силы в тебя иначе вливал.
– Ты… ты меня… – не может выговорить Анна.
– Скажешь «насиловал» – нет! Насиловать, значит, силы отбирать, а я тебе свои отдавал. Отдавал и отдавал. Как мог. И с каждым толчком чувствовал, что ты оживаешь… Ты такая вкусная была, такая… Никогда таких вкусных не знал. И так пахла…
Бог мой! Анна вспыхивает от стыда! Как она могла пахнуть после стольких дней в скиту, кенассе, в кочегарке, на ростовском вокзале?
– …И пахла как девочка! Взрослые дамочки так не пахнут.
Из всего, что он говорит, разум Анны выделяет только одно: Кирилл знает, как пахнут разные дамочки, и девочки, и революционерки, – и с пожирающей изнутри ревностью пытается понять, сколько их у него было? И какая она в этой череде. Он знает всё. Она не знает ничего. Кроме того, что не может без него дышать. Она не понимает, как дышать без него. А он…
Ночью счастье такой силы, что нет сил его в себе удерживать. Оно выливается, выплескивается через край.
Но ночь прошла, и Кирилла нет. Он, хлопнув дверью, уходит. Вернется поздно, уйдет к себе, на нее не глядя. Придет она сама, ляжет рядом на его узкую кровать, он повернется. А иной раз и не повернется, спит уже.
Что не так? Бережет ее? Она всё же замужняя женщина, мать. Но она забыла уже про мужа. Она и про Машу почти забыла. Страшно самой себе в этом признаться, но почти забыла. Эти ночи смешали все.